Так, неприятное присутствие Амиэля, исполнявшего на яхте обязанности главного стюарда, вызывало у меня теперь какие-то смутные опасения. Темные и отталкивающие лица команды преследовали меня даже во сне. Однажды, перегнувшись через борт и бездумно глядя вниз в бездонную глубину, я задумался о чудесах Востока, об историях магов, которые с помощью своей беззаконной науки губили людей или очаровывали так, что те полностью лишались воли. Не знаю почему, но эта мимолетная мысль привела меня в глубокое уныние. А когда я взглянул вверх, небо вдруг потемнело, и лицо матроса, который стоял рядом со мной, надраивая медный поручень, показалось угрожающим и зловещим. Я решил перейти на другую сторону палубы, но тут чья-то рука ласково легла мне на плечо.
Повернувшись, я увидел печальные и выразительные глаза Лусио.
– Вас утомило наше путешествие, Джеффри? – спросил он. – Устали от этих двух подобий вечности – бесконечных неба и моря? Боюсь, я угадал! Человек быстро утомляется от сознания собственной малости и бессилия, когда оказывается на шаткой доске между воздухом и океаном. Однако мы путешествуем со скоростью, какую позволяет развить электричество, и эта яхта несет нас гораздо быстрее, чем кажется.
Я не ответил и, взяв его под руку, медленно двинулся вперед. Я чувствовал, что он глядит на меня, но избегал встретиться с ним глазами.
– Вы думали о вашей жене? – спросил он тихо и, как мне показалось, сочувственно. – Я избегал, по известным вам причинам, любых намеков на трагический конец этого прекрасного создания. Красота – увы! – так часто подвержена истерии! И все же, если бы у вас сохранилась хоть капля веры, вы бы знали, что она теперь ангел!
Я остановился и посмотрел прямо на него. На его изящных губах появилась мечтательная улыбка.
– Ангел! – медленно повторил я. – Или демон? Кто она теперь, скажите? Вы ведь иногда утверждаете, что верите в рай и ад?
Он молчал, продолжая улыбаться по-прежнему.
– Говорите! – резко сказал я. – Можете быть со мной откровенны. Ангел или демон – кто она теперь?
– Мой дорогой Джеффри… – начал он мягко и серьезно. – Женщина всегда ангел – и здесь, и в будущей жизни!
Я горько рассмеялся:
– Если вы верите в это, то мне вас жаль!
– Я не говорил о своей вере, – ответил он более холодным тоном и всматриваясь в темнеющее небо. – Я не член Армии cпасения, чтобы возглашать о своей вере под звуки труб и барабанов.
– Но все же вера у вас есть, – настаивал я. – И мне кажется, она должна быть весьма необычна! Если помните, вы обещали мне это объяснить…
– А вы готовы к таким объяснениям? – спросил он несколько иронично. – Нет, дорогой друг, вы пока не готовы! Мои убеждения слишком позитивны, чтобы их можно было поставить рядом с вашими противоречиями. Они слишком реальны, чтобы хоть на мгновение подчиниться вашим сомнениям. Вы тотчас же обратились бы к старым, жалким, избитым аргументам Вольтера, Шопенгауэра и Гексли – маленьким теориям-частицам, подобным пылинкам в вихре моего знания! Могу вам сказать, что я верю в Бога как в действительное и положительное бытие, и это, по-видимому, первый из церковных догматов.
– Вы верите в Бога? – повторил я, глядя на него в недоумении.
Казалось, он говорил серьезно. На самом деле он всегда серьезно относился к вопросу о бытии Божием. У меня промелькнуло воспоминание о женщине из общества, которую я немного знал. Она была уродлива, непривлекательна и низка и занималась тем, что развлекала близких ко двору особ, этим повышая свой статус. Однажды она сказала мне: «Я ненавижу людей, верящих в Бога, а вы? Меня тошнит от мысли о Боге!»[41]
– Вы верите в Бога? – повторил я еще раз с сомнением.
– Смотрите! – сказал он, простирая руку к небу. – Несколько плывущих там облаков закрывают миллионы миров, недостижимых, таинственных, но
– А каково ваше собственное отношение?
– Я неохотно принимаю то ужасное знание, которое мне навязывают, – ответил он с мрачной улыбкой. – Но не хвалюсь, что был способным или прилежным учеником. Мне пришлось пострадать, приобретая это знание!
– Вы верите в Ад? – спросил я вдруг. – А в Сатану, заклятого врага рода человеческого?
Он не отвечал долго. Губы его побледнели, его лицо приняло странное, почти мертвенное выражение. Наконец он поднял на меня глаза. Жгучая тоска отражалась в них, хотя князь и улыбался.
