– В какое гротескное творение превратили меня вы, люди! – сказал он. – Такое же уродливое, как ваше представление о Боге! Какими мелкими человеческими качествами наделили вы меня! Разве вы не знаете, что постоянно меняющаяся сущность бессмертной жизни может принимать мириады форм, но при этом оставаться неизменной? Если бы я был так отвратителен, как представляют меня ваши церковники, если бы вечная ангельская красота обрела ту отталкивающую форму, которая преследует воображение человечества, – тогда никто не захотел бы водить со мной дружбу! Предстать в образе человека – такова моя участь и предначертанное мне наказание. Но даже в этом обличье люди признают мое превосходство. И когда Бог явился людям, разве не признали они в нем своего Учителя? Да, признали! И убили его, как убивают все божественное, едва только признают. Лицом к лицу я стоял с Ним на вершине горы и там исполнил свой обет искушения. Но чем были миры и царства, власти и силы для Него? «Изыди, Сатана!» – ответил мне прекрасный Голос. Вот благой приказ! Он принес мне счастливое отдохновение! Ибо в ту же ночь я достиг врат Рая и услышал пение ангелов!
В его голосе послышалась бесконечная тоска.
– Что ваши учителя сделали со мной и моими вечными скорбями? – продолжал он. – Разве неспособные мыслить церковники не возвели на меня поклеп, утверждая, что я радуюсь злу? О человек, которому по воле Божией и в преддверии конца света я открываю тайну моей гибели! Знай отныне и навеки, что во зле невозможна радость! Это отчаяние и разлад Вселенной, это творение Человека, мои муки – Божия скорбь! Каждый человеческий грех утяжеляет мои мучения и продлевает мою гибель, но я сдержу свою клятву! Я поклялся искушать человека и делать все возможное, чтобы уничтожить человечество. Однако человек не обещал поддаваться моим искушениям. Он свободен! И если он сопротивляется, я отступаю. А если он принимает меня, я остаюсь! Так, согласно закону Вечной Справедливости, через учение Бога, человечество должно достичь своего и моего искупления!
Он сделал шаг вперед и простер руку. Фигура его сделалась выше и величественнее.
– Пойдем теперь со мной! – сказал он тихим, но властным голосом. – Пойдем! Ибо сегодня для тебя опущена завеса! Ты поймешь, с кем ты так долго жил в своем ненадежном воздушном замке, в какой компании плыл по бурным морям! Некто, гордый и непокорный, как ты, меньше заблуждается, поскольку считает Бога своим властелином!
При этих словах оглушительный гром пронзил мой слух.
Окна по обе стороны кают-компании распахнулись, и в них разлилось странное сияние, подобное стальным копьям, направленным вверх к небу. Затем я, в полуобмороке, почувствовал, что меня подхватили и подняли… Через мгновение я очутился на палубе «Пламени», удерживаемый, как пленник, чьими-то сильными руками. Подняв глаза в смертельном отчаянии, готовый к адским мукам и с ужасным осознанием того, что уже поздно взывать к Богу о милосердии, я увидел вокруг себя застывший мир! Мир, над которым, казалось, никогда не вставало солнце. Толстые стеклянно-зеленоватые стены льда окружали судно со всех сторон, зажав его, как в тиски! Фантастические дворцы, вершины, башни, мосты и ледяные арки образовывали своими очертаниями и группами подобие большого города. А над холодно блестевшими вершинами глядела вниз бледно-изумрудная луна.
И вдруг у мачты я увидел… не Лусио, но Ангела!
В ореоле мистического сияния, исходившего словно от дрожащих огней звезд, величественная фигура князя возвышалась на фоне луны и неба. Его лицо, величественное и прекрасное, светилось бледным пламенем. Взор был полон неугасимой боли, невыразимого раскаяния и отчаяния! Черты, которые я давно знал, наблюдая изо дня в день, оставались все теми же, но преображенными до неземной красоты и омраченными вечной печалью! Тело мое ничего не чувствовало, однако душа, доселе дремавшая, очнулась и трепетала от страха.
Постепенно я стал различать вокруг множество лиц, диких и странных. Ко мне были обращены полные страданий глаза. Бледные руки тянулись скорее с мольбой, чем с угрозой. Воздух то темнел, то светлел от теней и блеска крыльев! Огромные всполохи малинового пламени по всему скованному льдом судну, разворачиваясь, устремлялись вверх, пока их светящиеся концы не коснулись луны. И мой враг, стоявший у мачты, был также окружен этими лепестками горящей розы, которые, словно окрашенные закатными лучами перистые облака, вырывались наружу и, сверкая, взмывали ввысь.
Голос, бесконечно печальный, но и бесконечно сладостный, нарушил безмолвие:
– Вперед, Амиэль! Вперед, к пределам мира!
