– В консерватории Природы, – небрежно ответил Риманес. – Моим первым маэстро был один любезный соловей. Распевая на еловой ветке в полнолуние, он с редким терпением объяснял мне, как построить и извлечь чистую руладу, каденцию и трель. И когда я научился, он показал мне самые изощренные методы применения мелодии к восходящему и нисходящему порывам ветра, тем самым дав мне понятие об идеальном контрапункте. Аккордам я учился у старого Нептуна, который был так любезен, что специально для меня отправил на берег несколько больших валов. Старик чуть не оглушил меня своими наставлениями – он по природе весьма экспансивен и громогласен. Однако, найдя во мне способного ученика, он с такой деликатностью увел назад свои волны по гальке и песку, что я тотчас же усвоил, как надо играть арпеджио. Последний урок мне преподал Морфей – таинственное существо с растрепанными волосами и крыльями. Он напел мне всего одно слово. Слово это было непроизносимо для смертных, но после долгих усилий я обнаружил его притаившимся в гамме. Самое приятное во всем этом было то, что мои учителя не брали никакой платы!
– Похоже, вы не только музыкант, но и поэт, – сказала леди Сибил.
– Поэт! О, пощадите! Моя дорогая юная леди, чем я заслужил столь жестокое обвинение? Лучше быть убийцей, чем поэтом, – во всяком случае, пресса относится к первому из них с гораздо большим уважением и учтивостью. Многие солидные газеты охотно печатают меню последнего завтрака убийцы, а отсутствие у поэта не только завтрака, но и обеда считается достойной наградой за его труд. Лучше зовите меня скотоводом, коневодом, лесопромышленником – кем угодно, но только не поэтом! Почему даже Теннисон стал молочником-любителем, чтобы как-то скрыть и оправдать позор и унижение, которое приносит сочинение стихов?
Все рассмеялись.
– Что ж, нельзя не согласиться, – сказал лорд Элтон, – что в последнее время у нас развелось слишком много поэтов. Неудивительно, что они всем надоели и поэзия приобрела дурную славу. Кроме того, поэты такой вздорный народ: женоподобные, вечно стонущие, малодушные лгунишки!
– Вы, надо полагать, говорите о «недавно открытых» поэтах, – сказал Лусио. – Да, это довольно жалкая братия. Я иногда подумывал, что можно из чистой филантропии основать конфетную фабрику и нанять их, чтобы они там сочиняли надписи для бисквитов. Это удержало бы их от разных шалостей и позволило бы им немного заработать на карманные расходы – ведь сегодня они не получают от своих книг ни гроша. Но я вовсе не зову их поэтами, это простые рифмоплеты. Несколько настоящих поэтов действительно есть, но они, как пророки в Писании, избегают «общества» и не признаны никем в своем отечестве. Их не любит ни одна критическая клика, вот почему я боюсь, что моего дорогого друга Темпеста никогда не признают гением, хотя он им и является. Общество будет слишком любить его, чтобы позволить ему обратиться в прах и пепел и стяжать лавры гения.
– Для этого вовсе не обязательно обращаться в прах и пепел, – заметил я.
– Уверяю вас, это необходимо! – ответил князь весело. – Лавры в этом случае растут гораздо лучше, чем в теплицах.
В этот момент подошла Диана Чесни.
– Леди Элтон хотела бы послушать, как вы поете, князь, – сказала она. – Вы ведь доставите нам это удовольствие? Прошу вас! Что-нибудь совсем простенькое… Это позволит нам прийти в себя после вашей страшной и чудной музыки! Мне до сих пор не по себе!
Лусио сложил руки на манер кающегося грешника.
– О, простите меня! – сказал он. – Я всегда, как говорится в утренней молитве, делаю не то, что надлежит нам делать.
Мисс Чесни нервно рассмеялась.
– О, я готова вас простить! – воскликнула она. – Но только при условии, что вы нам споете.
– Подчиняюсь!
И с этими словами он вернулся к инструменту и под необычный, дико звучавший минорный аккомпанемент пропел следующие строфы:
Эта странная песня, исполненная звучным и мощным баритоном, взволновала всех присутствующих. Мы снова смолкли, объятые чем-то вроде страха, и снова Диана Чесни первой нарушила молчание.
