– Боюсь, – продолжал он, – как бы талант мисс Клэр не превратился в бельмо на вашем глазу, друг мой! Соперник-мужчина в литературе – это скверно. Но соперница-женщина – этого не стерпит даже самый кроткий человек! Как бы то ни было, вы можете утешиться мыслью, что она никогда не будет в фаворе у критиков, в то время как вы благодаря моему нежному обращению с чутким и принципиальным мистером Мак-Вингом в ближайшее время окажетесь для прессы единственным восхитительным «открытием». Это продлится месяц, много два – столько же, сколько держится любая «новая звезда первой величины» на современном литературном небосклоне. Всем им в будущем предстоит пасть! Как пел о них бедняга Беранже, ныне забытый:
– Все, за исключением Мэвис Клэр, – сказал я.
– Истинная правда! Все, кроме Мэвис Клэр!
И Лусио громко рассмеялся – смехом, который меня покоробил, потому что в нем явственно звучала насмешка.
– Она кажется маленькой звездочкой в бескрайних небесах, плавно двигающейся по предназначенной ей орбите. Но ее никогда не сопровождали и не будут сопровождать блестящие метеориты, которые вспыхнут вокруг вас, мой милый друг, по сигналу Мак-Винга! Ну же, Джеффри, прекратите дуться! Завидовать женщине? Фи, стыдитесь! Разве женщина не является низшим существом? И какой-то призрак женской славы заставляет обладателя пяти миллионов так пасть духом? Победите ваш сплин, Джеффри, и пойдемте обедать!
Он со смехом направился к дверям, и снова его смех показался мне несносным. После его ухода я поддался низменному и недостойному порыву, который уже несколько минут терзал меня. Я сел за письменный стол и написал несколько строк редактору довольно влиятельного журнала, у которого мне раньше доводилось работать. Он знал о моем нынешнем богатстве и о положении в свете, и я был уверен, что он будет рад услужить мне всем, чем сможет. В письме с пометкой «личное и конфиденциальное» содержалась просьба разрешить мне написать для следующего номера анонимную «убийственную» рецензию на роман Мэвис Клэр «Различия».
Трудно описать то лихорадочное, раздраженное и противоречивое состояние души, в котором я проводил теперь свои дни. Богатство мое не уменьшалось, а настроения стали изменчивыми, как ветер, и я не бывал доволен происходящим вокруг дольше чем пару часов кряду. Я проводил время беспутно, как делают в наши дни многие люди, погрузившиеся в грязь жизни, как лапша в кипяток, только потому, что нравственная грязь тоже вошла в моду и поощряется обществом. Я играл в карты – безрассудно, исключительно по той причине, что в высшем обществе страсть к игре считалась признаком мужественности и твердого характера.
– Ненавижу тех, кто жалеет, что потерял в игре пару фунтов, – сказал мне однажды один из этих титулованных ослов. – Это признак трусливого и подлого нрава.
Руководствуясь этой «новой» моралью и боясь прослыть человеком «трусливым и подлым», я почти каждый вечер играл в баккара и другие разорительные игры, охотно теряя «пару фунтов» – в моем положении это означало несколько сотен – ради случайных выигрышей, делавших моими должниками благородных повес и мошенников голубых кровей. Считается, что «долги чести» следует уплачивать строже и пунктуальнее, чем любые иные, но мне эти карточные долги не вернули до сих пор. Я держал также крупные пари на все, о чем можно было поспорить, и, чтобы не отставать от приятелей в «стиле» и «знании света», посещал низкие дома и позволял полуобнаженным, пропитанным коньяком танцовщицам и вульгарным «артисткам» мюзик-холла вытягивать из меня подарки на тысячи фунтов, ибо подобные посещения именовались «наблюдениями над жизнью» и считались важной частью «джентльменских» развлечений.
О Небо! Какими же скотами были мы все – и я, и мои собутыльники-аристократы! Что за ничтожные, ни на что не годные, бесчувственные негодяи! А между тем нас считали лучшими людьми в стране, и самые прекрасные и благородные дамы Лондона встречали нас в своих домах улыбками и льстивыми словами – нас, от которых веяло пороком, нас, «модных молодых людей», которых трудящийся в поте лица своего ради насущного хлеба честный ремесленник, если бы только узнал нашу жизнь, прогнал бы с презрением, негодуя на то, что таким низким негодяям позволено обременять землю!
Иногда, очень редко, князь Риманес присоединялся к нашим азартным играм и вечеринкам в мюзик-холлах, и я замечал, что он словно «отпускал» себя и делался самым безудержным из нас всех. Однако при всей необузданности поступков он никогда не бывал груб, как мы. В его глубоком мягком смехе слышалась звучная гармония, совершенно не похожая на ослиное ржание, которым мы сопровождали свои «культурные» развлечения. Манеры Лусио не были вульгарны, его неспешные рассуждения о людях и вещах, то остроумные, то саркастические, то серьезные и почти патетические, странно действовали на многих слушателей, и прежде всего на меня самого.
