– Только не обманитесь во мне, – сказала она, остановившись на мгновение и мрачно глядя мне в глаза. – Если вы женитесь на мне, пусть это будет сознательно сделанный выбор. Ибо с таким богатством вы, конечно, можете жениться на любой женщине, которая вам понравится. Я не говорю о том, что вы могли бы найти девушку лучше меня: в
Она смолкла, и я смотрел на нее со странным чувством благоговения и разочарования, как варвар на идола, которого он все еще любит, но в которого больше не может веровать. Однако сказанное ею никоим образом не противоречило моим собственным теориям. Как же я мог жаловаться? Я не верил в Бога – так почему мне следовало сожалеть о том, что она разделяла мое неверие? Я невольно цеплялся за старомодную идею о том, что священной обязанностью женщины является религиозная вера. Причин этого я не понимал: разве что за всем этим стояли романтические фантазии, будто бы добрая женщина помолится за тебя, если у тебя самого не хватит на это времени. Однако Сибил была слишком «передовой» девушкой и стояла выше подобных суеверий. Она никогда не стала бы молиться за меня, а если бы у нас появились дети, не учила бы их первым нежным молитвам к Всевышнему за меня или за нее саму.
Подавив легкий вздох, я хотел было заговорить, но тут она шагнула вперед и положила руки мне на плечи.
– Вы выглядите несчастным, Джеффри, – сказала она мягко. – Утешьтесь! Вам еще не поздно передумать!
Я встретил вопросительный взгляд ее блестящих глаз, ясных и чистых, как сам свет, и ответил:
– Я никогда не передумаю, Сибил. Я люблю вас и всегда буду любить. Но я бы не хотел, чтобы вы так безжалостно мучили себя анализом. У вас такие странные мысли…
– Вы считаете их странными? – спросила она. – Но в наши дни «новых женщин» тут нет ничего странного. Я считаю, что благодаря газетам, журналам и «декадентским» романам я во всех отношениях подхожу для того, чтобы быть женой! – И она горько рассмеялась. – В браке нет ничего, о чем бы я не знала, хотя мне еще нет и двадцати. Меня давно готовили к продаже тому, кто больше заплатит, и глупые понятия о любви, которые я почерпнула у поэтов, когда была мечтательным ребенком в Уиллоусмире, рассеялись и исчезли. Идеальная любовь мертва, – и хуже, чем мертва: она вышла из моды. После наставлений о бесполезности всего, кроме денег, стоит ли удивляться тому, что я говорю о себе как о товаре. Брак для меня – это сделка. Вы достаточно хорошо знаете моего отца: как бы вы ни любили меня, а я вас, он никогда не позволил бы нам пожениться, если бы вы не были богаче большинства людей. Я хочу, чтобы вы почувствовали, что я полностью осознаю природу этой сделки. Прошу вас – не ждите юной и доверительной любви от женщины с извращенным сердцем и разумом!
– Сибил, вы ошибаетесь, – серьезно сказал я. – Вы одна из тех, кто живет в этом мире, но душой далека от него. Ваш ум слишком открыт и чист, чтобы его можно было запятнать даже соприкосновением с грязью. Я не верю ничему из того, что вы говорите против своего милого и благородного характера. И позвольте мне еще раз попросить вас: не огорчайте меня этими постоянными разглагольствованиями о моем богатстве, иначе я буду смотреть на него как на проклятие. Я любил бы вас так же сильно, будь я беден…
– О, вы могли бы любить меня, – перебила она меня со странной улыбкой, – но не посмели бы сказать об этом!
Я промолчал. Внезапно она рассмеялась и ласково обвила руками мою шею.
– Итак, Джеффри, монолог окончен! – сказала она. – Он получился немного в духе ибсенизма или какого-то другого «изма», который повлиял на меня, но нам незачем сожалеть об этом. Я высказала то, что думала. Это правда, что сердцем я не молода и не невинна. Но я ничем не хуже других в моем окружении, так что, может быть, вам лучше принять меня такой, какая я есть. Я ведь соответствую вашим мечтам?
– Мою любовь к вам нельзя выразить такими легкомысленными словами, Сибил! – ответил я, задетый за живое.
