– Я еще могу ее добиться! – ответил я с надеждой. – В этом месте, похоже, я смогу написать кое-что достойное.
– Отлично! Значит, в вашем уме продолжается «божественное трепетание» крылатых мыслей! Аполлон, дай им силы взлететь! Давайте позавтракаем, а потом у нас будет время прогуляться.
В столовой мы увидели изысканно накрытый стол, что несколько удивило меня, поскольку я не отдавал об этом приказаний, совсем позабыв о еде. Однако Лусио, как оказалось, ничего не забыл, и заблаговременно посланная им телеграмма заставила действовать рестораторов из Лимингтона, в результате чего нам задали такой изысканный и роскошный пир, о каком гурманы могли только мечтать.
– Теперь, Джеффри, я хочу попросить вас об одной услуге, – сказал Лусио во время обеда. – Вам вряд ли захочется жить здесь до свадьбы: у вас слишком много дел в городе. Вы говорили, что собираетесь устроить здесь большой прием. На вашем месте я не стал бы этого делать. Пришлось бы нанять целый штат слуг, а затем оставить их всех тут на время вашего медового месяца. Вот что я предлагаю: устройте грандиозный праздник в честь вашей помолвки с леди Сибил в мае – и позвольте мне быть распорядителем!
Я был готов согласиться на что угодно, тем более что идея показалась мне отличной. Я сказал об этом, и князь подхватил:
– Вы, конечно, понимаете: если я за что-нибудь берусь, то делаю все основательно и не терплю вмешательства в свои планы. Теперь, когда ваша женитьба стала сигналом к нашему расставанию, по крайней мере на время, я хотел бы выразить свою признательность за вашу дружбу, устроив блестящий праздник. И если вы предоставите мне полную свободу, я гарантирую, что получится нечто такое, чего никогда не видели в Англии. Вы сделаете мне большое одолжение, если согласитесь на мое предложение.
– Дорогой друг, разумеется! – отвечал я. – Охотно! Даю вам карт-бланш: делайте, что хотите! Это так любезно с вашей стороны! Но когда же мы устроим эту сенсацию?
– Вы ведь собираетесь жениться в июне? – спросил он.
– Да, на второй неделе месяца.
– Прекрасно. Праздник состоится двадцать второго мая. Таким образом, у общества будет время оправиться от последствий одного великолепия и подготовиться к другому – к свадьбе. Нечего больше толковать об этом. Все решено! Об остальном я позабочусь. До обратного поезда в город еще пара часов. Может быть, прогуляемся по окрестностям?
Я согласился и охотно последовал за ним, чувствуя себя в приподнятом настроении. Уиллоусмир с его мирной красотой, казалось, очистил мой разум от всех тревог. После суеты и гама городской жизни меня успокаивала и веселила благословенная тишина лесов и холмов. Я с легким сердцем, улыбаясь, шел рядом со своим спутником, счастливый и исполненный смутной религиозной веры если не в Бога, то в голубое небо. Мы прогулялись по прекрасным садам, которые теперь принадлежали мне, а затем через парк вышли на прелестную, истинно уорикширскую лужайку, где чистотел усыпал траву своими яркими золотыми монетками, а звездчатка раскинула волшебные букеты белых цветов между лютиками и горцем и где бутоны боярышника выглядывали, как крошечные снежинки среди блестящей молодой зелени. Мелодично пел дрозд, почти у самых наших ног вспорхнул жаворонок и радостно взвился в небо. Малиновка выскочила через маленькую дырочку в живой изгороди, чтобы посмотреть на нас с веселым любопытством, когда мы проходили мимо.
Внезапно Лусио остановился и положил руку мне на плечо. В его глазах светилась та прекрасная томительная меланхолия, которую я никогда не мог ни понять, ни выразить.
– Прислушайтесь, Джеффри! – сказал он. – Прислушайтесь к земной тишине, когда поет жаворонок! Замечали ли вы когда-нибудь то напряженное состояние, с которым Природа, кажется, ожидает Божественные звуки?
Я не ответил: тишина вокруг действительно впечатляла. Трели дрозда смолкли, и только звонкий голос жаворонка, звенящий над головой, ласковым эхом отдавался в тишине лугов.
– В небесах нет птиц, учит нас церковь, – задумчиво продолжал Лусио. – Там пребывают только тщеславные души человеческие, возглашающие «Аллилуйя!». Нет ни цветов, ни деревьев, одни только «золотые улицы». Какая бедная и варварская идея! Как будто мир, в котором пребывает Божество, исключает чудеса, благодать и красоты всех миров! Даже эта маленькая планета прекраснее, чем небеса церковников. То есть она прекрасна везде, где нет человека. Я протестую – и я всегда протестовал – против сотворения человека!
Я засмеялся и сказал:
– Значит, вы протестуете против собственного существования!
Его глаза медленно подернулись мраком.
