Песик, дрожа и рыча, спрятал в ее руках свою мордочку. Мисс Клэр пристально посмотрела на Лусио.
– Никогда раньше он так себя не вел, – сказала она. – Может быть, вы не любите собак, князь Риманес?
– Скорее они меня не любят, – ответил он вежливым тоном.
– В таком случае прошу простить, я сейчас вернусь! – сказала она.
Мисс Клэр вышла из комнаты и почти сразу вернулась уже без своего любимца. После этого я заметил, что ее голубые глаза несколько раз растерянно останавливались на прекрасном лице Лусио, словно в самой его красоте она видела нечто такое, что ей не нравилось.
Тем временем мне удалось немного восстановить свое привычное самообладание, и я обратился к ней тоном, который казался мне доброжелательным, но на самом деле, как я знал, звучал несколько покровительственно:
– Я очень рад, мисс Клэр, что вы не обиделись на статью, о которой шла речь. Она была чересчур строга, я признаю это, но вы понимаете, что у всех разные мнения…
– Разумеется, не обиделась! – спокойно ответила она с легкой улыбкой. – В противном случае мир стал бы очень скучным! Уверяю вас, я ничуть не обижена. Критика была остроумна, и ни на меня, ни на мою книгу она не оказала ни малейшего воздействия. Вы помните, что Шелли писал о критиках? Нет? Вы найдете этот отрывок в его предисловии к «Восстанию Ислама». Вот что он пишет: «Я старался поэтому писать так, как писали, по моему представлению, Гомер, Шекспир и Мильтон, с крайним пренебрежением к безымянным осуждениям. Я уверен, что клевета и искажение моих мыслей могут вызвать во мне соболезнование, но не могут нарушить мой покой. Я уразумею выразительное молчание тех проницательных врагов, которые не осмеливаются говорить сами. Из оскорблений, поношений и проклятий я постарался извлечь те увещания, которые могут содействовать исправлению каких бы то ни было несовершенств, открытых подобными осудителями в моем первом серьезном обращении к публике. Если бы известные критики были столь же ясновидящи, как они злостны, сколько благого можно было бы извлечь из их злобных писаний. При данном порядке вещей, боюсь, я буду достаточно лукавым, чтобы позабавиться их дрянными ухищрениями и их хромыми нападками. Если публика решит, что мое произведение не имеет ценности, я преклонюсь пред трибуналом, от которого Мильтон получил свой венец бессмертия, и постараюсь, если только буду жить, найти в этом поражении силу, которая подвигла бы меня в новую попытку мысли, уже не лишенную ценности!»[14]
Когда она декламировала эти слова, глаза ее, казалось, темнели и становились глубже, лицо светилось, словно от какого-то внутреннего озарения. Голос ее оказался богатым и нежным, благодаря чему имя Мэвис – «певчий дрозд» – казалось столь подходящим для нее.
– Видите, как я знаю своего Шелли! – заметила она с легкой насмешкой над собственным порывом чувств. – И эти слова мне особенно знакомы, потому что я приказала вырезать их на доске, висящей в моем кабинете. Они должны напомнить, если я забуду, чтó великие гении в действительности думали о критике. Их пример очень полезен для такой скромной маленькой труженицы, как я. Я не любимица газетчиков и никогда не получаю хороших отзывов, но… – и она снова засмеялась, – но мне все равно нравятся мои рецензенты! Если вы допили чай, не хотите пойти их повидать?
Пойти их повидать? Что она имеет в виду? Ей, похоже, понравилось мое удивление, и на щеках даже выступили ямочки от улыбки.
– Пойдемте посмотрим! – повторила свое приглашение мисс Клэр. – Они меня обычно ждут в этот час!
Мы вышли в сад, и я, в полной растерянности, которая сменила мои представления о «бесполых литераторшах» и противных «синих чулках», был расстроен невозмутимым поведением и очаровательной откровенностью этой «знаменитости», чьей славе я завидовал и чьей личностью восхищался. При всех ее интеллектуальных дарованиях она была прелестна и женственна…
Ах, Мэвис! Сколько горя суждено мне было узнать!
Мэвис! Мэвис! Я шепчу ваше нежное имя в одиночестве! Я вижу вас в своих снах и, становясь перед вами на колени, называю вас ангелом! Вы мой ангел у врат потерянного Рая, чей меч гениальности, обращаясь во все стороны, удерживает меня от всякого приближения к моему утраченному Древу Жизни!
Едва мы вышли из дома, как произошел неприятный инцидент, который мог закончиться весьма печально. Завидев хозяйку, сенбернар, мирно дремавший в залитом солнцем уголке лужайки, поднялся, чтобы поприветствовать ее. Однако, увидев нас, он замер и зловеще зарычал. Прежде чем мисс Клэр успела произнести команду, пес сделал пару огромных прыжков и яростно накинулся на Лусио, словно хотел порвать его на куски. Князь с восхитительным присутствием духа ухватил собаку за горло и заставил отступить.
Мэвис Клэр смертельно побледнела.
– Позвольте, я придержу его! Он слушается меня! – воскликнула она, положив свою маленькую ручку на шею огромного пса. – Император, лежать! Лежать! Как ты смеешь?! Лежать, сэр!
