Он получает на почте бабушкину пенсию и расписывается за нее: все сотрудники его знают. В дом творчества он забегает с заднего входа сразу на кухню и забирает бабушкин обед – поскромнее, чем у деда Матвея: мяса в нем нет. На обратном пути покупает булочку с отрубями в магазине – бабушка часто туда уходит, не может потом найти дорогу обратно, и Коле приходится бегать за ней по всему поселку. Дома он делит обед пополам: бабушке побольше, себе поменьше – и в своем супе вымачивает несколько кусочков булки, пока жидкость не кончается, – так сытнее.
Книги ба пылятся на полках по всему дому, чердак тоже ими завален: если тираж не получалось распродать, ей звонили и привозили остатки, чтобы они не занимали места на складах. В ее книгах кто-то кому-то непрерывно изменяет, судится из-за наследства и убивает – из ревности или из-за денег. Коля прочитал несколько, когда больше нечем было заняться, но все они слились у него в один сюжет, и ему кажется, что ба просто вписывала другие имена, фамилии и профессии героев и от книги к книге чередовала измену и деньги, шантаж и внебрачного ребенка.
– А мамашка твоя своим животом сына моего окрутила, всем тут пользовалась, а сама вечно налево ходила – правильно ее посадили, – говорит вдруг ба.
Коля молчит. Расспрашивать он не хочет.
– А если мы сбежим? – спрашивает Коля Матвея. – Что, если мы сядем на электричку, доедем до Москвы, потом на метро доедем до Кремля, зайдем туда, я там был в детстве на елке, я помню, как идти, найдем Его и попросим, чтобы наших родителей отпустили?
– У меня дед просил, – отвечает Матвей, – звонил Его помощникам, не Самому, конечно. Но ему сказали – если посадили, значит, есть за что.
– Ты веришь, что их посадили за дело?
– Мои родители ничего такого не делали, я бы знал, – твердо говорит Матвей.
Коля вздыхает.
– А я не помню.
Матвей думает о Соне. Сегодня он опять украдкой за ней подсматривал, когда она на участке играла в мяч с соседскими девочками. Он подслушал разговор ее мамы с отцом, пока прятался в кустах, и повторял услышанное про себя, чтобы спросить у Коли:
– А ты знаешь, какая самая ближайшая к России страна, откуда нет экстрадиции?
– Давай спросим Марфу. – Коля лезет за телефоном.
– С какой целью интересуетесь? – спрашивает Марфа, не дожидаясь, когда Матвей повторит вопрос.
Матвей возвращается домой к обеду. На куриную котлету в тарелке садятся мухи, дедушка заперся в комнате, накурил – Матвей чувствует запах из-под двери – и не выходит на стук. Есть одному скучно, он берет книжку и, стараясь не заляпать страницы: потом за это попадет, – сёрбает из ложки суп – мама отругала бы за локти на столе и сутулую спину. Вдруг он слышит быстрые шаги на гравийной дорожке, и без стука на кухню влетает задыхающаяся от бега Соня: у нее расплетена одна коса, подол белого платья в уличной грязи, а коленки разбиты – она видит Матвея и в слезах бросается к нему, Матвей выпрямляется на стуле и резко встает – тарелка супа переворачивается. Сквозь Сонины рыдания по обрывкам фраз он понимает, что́ случилось, и чувствует страх и стыдную радость: теперь их с Соней некому разлучить. На шум выходит дедушка, и в открытую дверь Матвей видит высокое старинное зеркало в резной деревянной раме, в котором отражается он, Соня, дедушка и дедушкина Марфа, стоящая на столе и переливающаяся от фиолетового к розовому. Она повторяет последнюю продиктованную ей фразу:
– В спортивном костюме, походкой стрелка с рукой всегда на кобуре, чеканя шаг каблуками кожаных ботинок с модными квадратными носами, ранним утром хмурого петербургского лета из арки своего дома вышел молодой офицер разведки.
Проснувшись утром раньше всех, Гордей выбегает во двор ловить свет в маленькую, размером с ладонь, секцию солнечной батареи, найденную на свалке вчера вечером. Алекс сказал, что это бесполезно, но Гордей скотчем приклеивает к батарее припаянные провода, вставляет зарядку в слот и не отрываясь смотрит на смартфон: мигнет ли экран, загорится ли индикатор зарядки? Он перебирается с поленницы на крышу туалета, липкий, горячий рубероид жжет ноги, и Гордей понимает, что забыл обуться. Он кладет квадратик батареи повыше, к птичьему гнезду, и упирается ногами в стену соседского дома, чтобы не так жарило пятки. Гордей так сосредоточен на экране, что не замечает ни проснувшихся соседей, которые заходят в туалет – косясь на него, они закрываются на щеколду, – ни Эмму, которая в последнее время возвращается под утро и тихо поднимается по лестнице, стараясь никого не разбудить. Он мог бы заглянуть в окно над крышей туалета и напугать ее – постучать или окликнуть, – пока она раздевается и забирается под одеяло, но захватанный экран переливается на солнце и дразнит его: мигнул или показалось?
