Однажды осенью, когда река мелеет, обнажается памятник, распиленный и сброшенный в воду шестьдесят лет назад, – почти неузнаваемая голова и плечи в шинели. Дедушка, узнав об этом, надевает рыбацкие сапоги и берет у Михалыча трос для обвязки, а дядю Сашу просит подогнать свой уазик, чтобы вытянуть. В подмогу он берет Машу – он запомнил подростком, что памятник был большим и как его распиливали на части, и понимает, что не справится один. Вытягивают они грязные куски бетона вместе до ночи. Маша обвязывает веревкой, дедушка подкладывает под них доски и куски фанеры и командует дяде Саше: «Давай! Поше-е-ел!» Тот газует и долго волочит по берегу куски памятника с илом и водорослями, пока дедушка кричит: «Хорош! Хорош!» – а потом материт дядю Сашу, но тот не слышит: глуховат.
После этого они полночи пьют и обсуждают, как хорошо было раньше, не давая заснуть Маше, лежащей на кушетке за тонкой стенкой. Памятник долго стоит во дворе мастерской надгробий и бордюрного камня: дедушка обращается в администрацию, но денег на реставрацию не выделяют, пишет в газеты, звонит на городское телевидение и радио, но только через год удается собрать нужную сумму: спонсором становится завод.
Получив аттестат, Маша сообщает дедушке, что хочет уехать в Москву поступать на исторический. В столице библиотеки и лучшие преподаватели, окончив истфак, она сможет не работать учительницей, как здесь, – и продлить школьный кошмар, думает она, – а заниматься наукой, работать в журналах, газетах, на телевидении. Дедушка против – с поджатыми губами и непроницаемым лицом говорит, что он ей запрещает. Маше не удается разжалобить его, даже заплакав: он начинает чеканить про предателей и врагов народа – все они, по его мнению, в столице, начиная с ее матери и заканчивая оппозиционными политиками. Маша уговаривает дедушку несколько дней, потом понимает, что ей придется собрать вещи и уехать тайком, пока его нет дома. Вещи она собирает под кроватью в старый школьный рюкзак, чтобы не привлекать внимание: учебники, кеды, носки, трусы, паспорт и аттестат, пару дошираков в поезд и пакетики чая. На вокзале покупает билет в один конец в плацкарт. В Москве планирует сразу попроситься в общежитие, а там уже получать стипендию и устроиться на работу. Мысли о том, что она может не поступить, она от себя гонит.
Вернувшись домой с выпускного, Маша не замечает, что рюкзака под кроватью нет, а дедушка более мрачный, чем обычно, варит пельмени из морозилки.
– Давай пожарю, – говорит она, мягко отодвигая дедушку от плиты плечом, и наклоняется за сковородкой.
Дедушка сзади накидывает ей на шею кусок веревки, еще грязной и жесткой от ила. Он держит, пока она не валится на грязный линолеум и, подергавшись, не затихает, а потом отпускает, осев на колченогую табуретку. Выглядывает в окно – не смотрят ли из «ящика» в бинокль? Переводит взгляд на мусорные контейнеры под окном и думает, что надо найти крепкие мешки для мусора.
Памятник устанавливают у проходной «ящика» на очередной юбилей Победы. Разрезают ленточку, хор школьников, одетых в военную форму, поет песни, из колонок на ступеньках раздается минусовка, ветераны сидят на лавочках с красными гвоздиками в руках, греются на солнце. Дедушке пожимает руку директор «ящика», и он вытирает ладонь о штанину: надо будет первым делом, придя домой, вымыть руки со щеткой и мылом и замочить штаны с содой, лучшим средством от радиации.
Дедушка ходит за стенкой, диктует – Матвей, лежа в кровати, слушает. Он очень боится мышей, которые живут в подполе и за шкафом на кухне: они пробегают из коридора в комнату и обратно, мелькая пугающим серым боком и тонким хвостом, а утром он находит то рассыпавшийся пакет соли, то закатившийся в угол огрызок яблока или корочку хлеба со следами маленьких зубов. Дедушка не обращает на них внимания: ну живут и живут. А Матвей сам как настороженный зверек: постоянно вслушивается, шумит, прежде чем войти в комнату, старается не оставаться один. Поэтому он рад, что дедушка работает, и надеется заснуть под звук его голоса, пока тот не закончил и мыши не начали шуршать обыкновенную свою ночную жизнь.
