Под аплодисменты девушек в салоне автомобиля наша Шестерка поравнялась с Москвичом. Горел красный.
Как и на других гоночных соревнованиях мы с соперниками перегазовывали, чтобы рвануть на зеленый. Мотор Шестерки звучал отлично.
А вот насчет Москвича мне показалось, что у него немного гремит ремень и идет непонятный свист.
Взглянув мельком на экипаж соперника, увидел, что Геннадий, что-то недовольно выговаривает Герогию, сидящему за рулем.
Тот угрюмо смотрел вперед. Можно было представить, что Гена возмущается тем, что его напарник так легко согласился на фотоаппарат и кубок в качестве приза.
Вероятно, что для него Настины сиськи, не казалась равнозначным эквивалентом.
Я почувствовал, что снова вхожу в боевой «режим». Казалось, что звуки стали отдаленными, а зрение обострилось.
Загорелся зеленый.
Я воткнул первую и вдавил педаль газа.
Машина стала резко набирать скорость.
Меня и моих пассажирок вдавило в кресло. Ощутимо, но не так, как в Соколе.
Первой от удовольствия завизжала Настя, сидящая рядом со мной на пассажирском сидении.
Через секунду еще две дурехи орали так, что мне заложило правое ухо.
Ничего не сказав, качаю головой, мол «что с женщинами поделаешь».
Высаживать и делать замечание поздно.
— Саня, Санечка, давай жми, родной! Жми!
Москвич начинает вырываться вперед. Преимущество в пятьдесят лошадиных сил очевидно.
В салоне неимоверный шум.
Москвич обошел на корпус, в правом боковом зеркале автомобиля из Омска вижу холодные зрачки Гены.
Он ловит мой взгляд.
Мне кажется, что в отражении его глаз я улавливаю тень удовлетворения оттого, что Шестерка отстает.
Думаете «уделали» наглеца, посягнувшего на ваш кубок.
Но на ближайшем перекрестке резко ухожу влево, а Москвич дальше летит по прямой.
Мои шины издают протяжный скрип, ласкающий мой слух — машина отлично держит дорогу.
Ариведерчи, пацаны, астоманьяна, как говорится, дольче проблема.
Хрен его знает, что это означает на итальянском.
Увидимся на финише.
Замечаю в зеркало заднего вида, что из-за того, что слишком резко повернул влево, центробежная сила Татку «кладет» на Маринку. Хорошо, что они в шлемах, а то треснулись бы головами.
— Саня! Почему мы сюда поехали? Проиграем же! Они прямо поехали! — кричит возбужденно Татка, она смотрит в заднее зеркало.
— Меня тошнит, я сейчас вырву! — кричит Маринка.
Вот черт! Я и забыл, что девчонки надрались, как портовые грузчики.
— Не выходя из машины! Марин, отстегнись, открой и держись за дверь! Татка, подстрахуй ее, чтобы не выпала из машины!
Редкие прохожие на Воробьевском шоссе останавливаются и видят, как Жигули чернильного цвета резко тормозят, оставляя за собой черные полосы тормозного пути.
Задняя правая дверь раскрывается, кого-то выворчавает наизнанку прямо на бордюр, который в Ленинграде называют поребриком.
Голова Маринки висит над асфальтом. Она согнута куда-то вбок, Татка держит ее за руку.
Неприятно.Что поделаешь. Мне самому стыдно за такое поведение моего экипажа, но сейчас не до сантиментов.
Через несколько секунд спрашиваю:
— Марин, ты как?
Она делает глубокий вдох, закидывает свое тело обратно в салон.
Прохожие видят, как у Жигулей захлопывается дверь.
— Полегчало, давай, поехали. Мы должны их обогнать!
Она еще бледная, но я вижу, что ей действительно значительно лучше.
Страдающей протягивают носовой платок.
Снова резко беру с места.
— Может, мне лучше в окно?
— Даже не смей думать об этом, тебе все еще тошнит? — смотрю на ходу в зеркало заднего вида. Шестерка на второй набирает почти шестьдесят.
— Нет, нет. Все в порядке, я на всякий случай.
— Если снова будет тошнить, говори сразу, не тяни.
— Лады, товарищ командир корабля, — вторит Насте Маринка, называя меня таким образом.
Мы летим по центральным улицам.
На большинстве широких улиц в Москве разрешенная скорость в шестьдесят километров в час.
Мы уже набрали больше девяносто.
Смотрю на часы, на остановке мы потеряли секунд тридцать. Пока не критично.
Главное, чтобы дальше по пути нас не поджидало никаких сюрпризов.
Садовое. Выскакиваю на него.
— А вы видели? Нам везде зеленый горит! — восхищенно восклицает Настя.
— Поплюй через левое плечо, а то накаркаешь, подруга! — Татка все еще волнуется, первоначальная порция адреналина еще не до конца растворилась в крови.
— Тьфу, тьфу, — это Настя поплевывает, через левое плечо.
— Э, подруга! Ты давай, на меня-то не плюй, — шутливо возмущается Маринка, — я тебе ничего плохого не сделала.
Вроде все начинают понемногу трезветь.
На Садовом минимум транспорта. Шестерка летит по отлично уложенному асфальту сто двадцать.
Начинаю сомневаться, стоит ли уходить на Дмитровку и Останкино. Можно проскочить прямо и выехать на тот же Проспект Мира, по которому решили ехать соперники, но там нет левого поворота, а разворот на Садовом далеко — у Красных Ворот.
Решаю не менять маршрут.
На этом последнем куске маршрута всего одно препятствие, от которого может зависеть исход гонки.
Это железнодорожный переезд.
Довольно быстро подъезжаем к нему. Но горит красный, а поезда не видно. Переезд автоматический с опущенным шлагбаумом.
Девчонки начинают по очереди нервничать.
