В голове играет Брух, концерт для скрипки номер два. Дома у меня целых четыре его записи. Моя любимая – очень старая с известным солистом двадцатого века Перлманом. Три более новые, две из них вполне приличные, но не особо интересные, а одна – в исполнении прошлогодней победительницы конкурса имени Чайковского Идрис Вай-Кассаделикос, совсем еще юной. Идрис Вай-Кассаделикос, возможно, станет лучше Перлмана, когда подрастет. Не знаю, насколько он был хорош в ее возрасте, но она играет страстно – растягивает длинные ноты в берущие за душу музыкальные фразы.
В такой музыке особенный рисунок. Бах четко следует музыкальному узору, и у него много… овальных форм – они расходятся лепестками от центра. В протяжности музыкальных фраз Бруха овалы слегка размыты, но я люблю его несимметричность и плавность длинных переходов.
Это темная музыка. Я слышу ее, как долгие колеблющиеся волны тьмы, похожие на синие ленты, которые колышутся на ветру, то закрывая, то открывая звезды в ночном небе. То тише, то громче… Теперь хорошо слышна скрипка на фоне слабого дыхания оркестра, еще громче – она веет над оркестром, как ленты на ветру.
Да, это подходящая музыка для чтения Цего и Клинтона. Быстро съедаю свой обед, устанавливаю таймер, чтобы включился вентилятор. Бегающие мерцающие огоньки подскажут мне, когда вновь приниматься за работу.
Цего и Клинтон рассказывают, как мозг воспринимает края, углы, текстуру, цвет, как информация переходит туда и обратно между слоями визуальной обработки. Я не знал, что существует специальный участок для распознавания лиц, но статья, на которую ссылаются авторы, была написана еще в двадцатом веке. Я не знал, что навык распознавания объектов с разных ракурсов недоступен слепым от рождения и обретшим зрение позже.
Вновь и вновь они упоминают навыки, которые трудно давались мне с рождения, в контексте врожденной слепоты, травмы головного мозга, инсульта или аневризмы. То, что мое лицо не искажается, как у других людей, когда они испытывают сильные эмоции, связано с тем, что мозг не распознает перемены в лицах других?
Тихое жужжание: включается вентилятор. Закрываю глаза, жду три секунды, открываю. Комната полна блеска и движения, спирали и вертушки крутятся, отражая свет. Откладываю книгу и возвращаюсь к работе. Равномерное колебание мерцающих точек успокаивает; нормальные люди называют его хаотичным, но это неправда. В их движении есть логика, четкая и предсказуемая, у меня ушло несколько недель, чтобы этого добиться. Возможно, был более легкий вариант – я же вручную настраивал каждую вертушку, чтобы она двигалась с нужной скоростью по отношению к другим.
Звонит телефон. Не люблю телефонные звонки: они выдергивают меня из рабочей задачи, а человек на другом конце провода ожидает, что я буду готов немедленно с ним поговорить. Делаю глубокий вдох.
– Лу Арриндейл, – отвечаю я. На другом конце пока лишь шум.
– Следователь Стейси, – представляется голос. – Послушайте, мы послали людей к вашей квартире. Напомните номер машины, пожалуйста.
Я напоминаю.
– Да, верно. Мне нужно переговорить с вами лично. – Он замолкает, будто ждет от меня ответа, но я не знаю, что сказать, и он наконец продолжает: – Думаю, вам грозит опасность, мистер Арриндейл. Тот, кто это делает, явно не хороший человек. Когда наши ребята вытащили игрушку, случился небольшой взрыв.
– Взрыв?!
– Да. К счастью, они действовали осторожно. Сразу насторожились и вызвали саперов. Но если бы вы ее достали, вы могли бы лишиться пары пальцев. Или повредить лицо…
– Понимаю… – Я отчетливо представляю, как это могло бы произойти. – Я ведь чуть не вытащил игрушку, а если вытащил бы…
Мне вдруг становится холодно, руки дрожат.
– Нужно обязательно разыскать того человека. Ваших тренеров по фехтованию нет дома…
– Том преподает в университете. Химическую технологию.
– Спасибо. А его жена?
– Люсия – врач, – говорю. – Работает в медицинском центре. Вы правда думаете, тот человек хотел, чтобы меня задело?
– Ну… он точно хочет доставить вам неприятности, – говорит полицейский. – Выходки с каждым разом агрессивнее. Вы можете подъехать в участок?
– Я не смогу уйти до окончания рабочего дня, – говорю я. – Мистер Крэншоу рассердится.
Кто-то уже хочет нанести мне вред, лучше больше никого не сердить.
– Тогда кто-нибудь заедет к вам, – говорит мистер Стейси. – Вы в каком корпусе?
Я отвечаю, объясняю, в какие ворота въехать, где повернуть, чтобы оказаться на нашей парковке, и он продолжает:
– Будем через полчаса. У нас есть отпечатки, нужно снять ваши, чтобы сравнить с остальными. Ваши отпечатки повсюду на машине, также вы недавно отдавали машину в ремонт – будут еще следы. Если найдем отпечатки, не принадлежащие ни вам, ни мастеру, будет хорошая наводка.
Надо ли сообщить мистеру Алдрину или мистеру Крэншоу, что ко мне приедет полиция? Не знаю, в каком случае мистер Крэншоу рассердится больше. Мистер Алдрин сердится редко. Звоню ему.
– Ко мне приедут из полиции. Я отработаю время.
– Лу, что случилось? Что вы сделали?
– Это по поводу машины, – говорю я.
