– В нашем отделе работают только аутисты, – говорю я. – Но не думаю, что мистер Крэншоу сделал бы такое. Хотя… ему не нравится, что у нас есть права и отдельные парковочные места. Он считает, что мы должны ездить на электричке, как все.
– Хм. Все нападения были на вашу машину.
– Да, но он не знает про тренировки по фехтованию.
Не представляю, чтобы мистер Крэншоу ездил по городу в поисках моей машины, чтобы разбить стекло.
– Что-нибудь еще? Важна любая мелочь.
Не хочу ни на кого наговаривать. Выносить ложные обвинения нехорошо. Но не хочу, чтобы мне опять портили машину. Это отнимает много времени, нарушает планы. И это затратно.
– В центре есть одна девушка… Эмми Сандерсон. Она считает, что мне не следует дружить с обычными людьми. Но она не знает, где проходят уроки по фехтованию.
На самом деле я не думаю, что это Эмми, но за последний месяц никто, кроме нее и мистера Крэншоу, на меня не сердился. Оба не подходят под описание «не любит меня и знает, где искать» – значит, описание неточное.
– Эмми Сандерсон… – повторяет он. – Она точно не знает, где вы тренируетесь?
– Точно.
Эмми не друг, но вряд ли виновата она. Дон друг, и в его вину мне совсем не хочется верить.
– Скорее кто-то из вашей группы по фехтованию, разве нет? Есть там человек, с которым вы не ладите?
Я мгновенно потею.
– Они мои друзья, – говорю я. – Эмми говорит, что они не могут быть друзьями, но она ошибается. А друзья друг другу не вредят.
Полицеский хмыкает. Не знаю, что означает его хмыканье.
– Друг другу рознь, – говорит он. – Что за люди в вашей группе?
Сначала рассказываю о Томе и Люсии, потом об остальных, он записывает имена, изредка уточняя написание.
– Все они были на последних тренировках?
– Не на всех, – отвечаю я и рассказываю все, что помню – кто был в командировке, кто еще где-то, и добавляю: – А Дон ушел к другому тренеру. Он рассердился на Тома.
– На Тома? А на вас?
– Нет.
Не знаю, как изложить факты, не критикуя друга – критиковать друзей нехорошо.
– Дон часто надо мной подшучивает, но он мой друг. Он рассердился на Тома, потому что Том рассказал мне, что Дон сделал когда-то давно, а Дон не хотел, чтобы я это знал.
– Что-то плохое? – спрашивает Стейси.
– Это случилось на турнире, – говорю я. – Дон подошел ко мне после поединка, чтобы указать на мои ошибки, а Том – наш тренер – сказал ему оставить меня в покое. Дон хотел помочь, но Том посчитал, что это не помощь. Том сказал, что Дон на своем первом турнире выступил хуже меня, а Дон услышал и рассердился. Потом перестал ходить в группу.
– Хм. Больше похоже на повод проколоть шины тренеру… Но проверить его стоит. Дайте знать, если еще что-нибудь вспомните. Я пошлю ребят, чтобы забрали игрушку, посмотрим, нет ли на ней отпечатков.
Положив трубку, сижу и думаю о Доне, но это неприятно. Тогда я думаю о Марджори, а потом – о Марджори и Доне. Мне становится дурно, когда я думаю, что Марджори и Дон дружат. Или… влюблены. Я знаю, что Марджори не нравится Дон. А она ему нравится? Вспоминаю, как Дон сидел рядом с ней, как встал между нами и его прогнала Люсия.
Говорила ли Марджори Люсии, что я ей нравлюсь? Определять, кто кому нравится и как сильно, – еще один навык нормальных людей. Им не приходится гадать. Еще один фокус, как умение понять, шутит человек или говорит серьезно, употреблено ли слово в прямом смысле или переносном. Я бы хотел узнать наверняка, нравлюсь ли я Марджори. Она мне улыбается. Говорит приветливо. Но это она может делать в любом случае, если только не испытывает ко мне антипатии. Марджори всегда приветлива с людьми, я это отметил в магазине.
В памяти всплывают обвинения Эмми. Если Марджори видела бы во мне лишь интересный случай, объект исследования, пусть и не в ее области, она тоже улыбалась бы и со мной разговаривала. Это не значило бы, что я ей нравлюсь. Это значило бы, что она просто добрее доктора Форнам, но даже та вежливо улыбается, когда говорит «здравствуйте» и «до свидания», хоть улыбка и не доходит до глаз, как у Марджори. Я никогда не видел, чтобы Марджори улыбалась одними губами. Однако если Марджори мой друг, она не станет врать про исследование, а если я ее друг, я должен ей верить.
Трясу головой, чтобы прогнать эти мысли обратно во мрак, где им и место. Включаю вентилятор, чтобы завертелись спирали. Мне это сейчас необходимо – я дышу слишком быстро, по шее стекает пот. Все из-за машины, мистера Крэншоу и разговора с полицейским. Не из-за Марджори.
Через несколько минут мозг возвращается к обычной работе – анализу данных и выявлению закономерностей. Не разрешаю себе думать о Цего и Клинтоне. Буду работать часть обеденного перерыва, чтобы возместить время, потраченное на разговор с полицией, а минуту восемнадцать секунд, потраченные на мистера Крэншоу, возмещать не буду.
Погрузившись в прекрасные хитросплетения символов, вспоминаю про обед в час двадцать восемь минут семнадцать секунд.
