— Как у вас хорошо! — И она подошла к столу, взяла в руки маленькую собачку из терракоты и провела пальцем вдоль ее глянцевитого хребта.
— Что-нибудь случилось? — спросил Ненад.
Она поставила статуэтку и обернулась к Ненаду.
— Я уезжаю.
— Скоро?
— Завтра. Потому и решилась прийти.
— Я это предчувствовал.
Александра прислонилась к столу. Он не предлагал ей сесть.
— Почему так скоро?
— Не спрашивайте, прошу вас! — И, взяв его за руку, сказала, понизив голос: — На этот раз ненадолго, вернусь как можно скорее, поверьте, — И, так как он продолжал молчать, добавила: — Могу вам только сказать, что еду не по собственной воле. — И совсем тихо, склонив голову: — Впрочем, вы и сами догадываетесь… может быть, и знаете, а я и так должна была поехать сдать экзамены еще перед смертью дедушки.
Ему стоило больших усилий, чтобы не говорить об отъезде. Он стал поддразнивать ее насчет учения.
— А что вы будете делать, когда кончите? Выйдете замуж?
— А я, по-вашему, не способна работать?
— Нет… но ходить ежедневно к определенному часу… С вашим дипломом вы можете делать только две вещи: изо дня в день преподавать французский язык или историю в одной из гимназий или поступить в библиотеку…
— Или продолжать обучение в университете. Вы думаете, я не смогу защитить докторскую диссертацию? Работать самостоятельно на научном поприще?
— Отнюдь нет. Столько мужчин, и гораздо менее способных, чем вы, получили докторскую степень… и работают «самостоятельно». Я не такой ретроград, чтобы оспаривать способности женщины — хотя я считаю, что есть вещи, которых женщины не должны были бы делать, не потому что не способны, а потому, что это не женское дело. Это одно. Но есть еще и другое, Александра, я снова к этому возвращаюсь. Способны ли вы пожертвовать своими удобствами, свободой, поездками в Вену, Байрейт или Зальцбург на музыкальные фестивали, путешествиями в Париж или Северную Италию, способны ли привыкнуть ежедневно вставать в определенное время, ходить на службу — это ведь совсем не то что работа дома, когда знаешь, что в любой момент можешь ее прекратить, — работа в учреждении совсем не занимательна, даже когда ее любишь, потому что все повторяется и надоедает, а к тому же приходится соблюдать чинопочитание, — подумали ли вы обо всем этом? Не знаю, но, мне кажется, я боюсь, как бы для вас не было уже слишком поздно, что жизнь вас уже слегка — а может быть, и непоправимо! — избаловала и что… разрешите мне говорить совсем откровенно?
Александра рассмеялась.
— Конечно, говорите!
— Видите ли, вы стали… о, не по своей вине, разумеется, а просто потому, что вы всегда имели то, чего хотели, привыкли к красивым вещам и дорогим духам, к шелковому белью и спальным вагонам и в силу всего этого стали дилетанткой, Александра. Некоторые вещи представляются нам легкими… когда мы говорим о них, и оказываются необычайно трудными, когда мы беремся за их выполнение.
— Я не собираюсь быть дилетанткой. Как только окончу учение, я начну работать.
— Даже если бы вам пришлось бросить теперешний образ жизни?
— Мой образ жизни? Но я живу совсем, совсем просто!
Она была вполне искренна. Байкича тронула ее наивность.
— Просто! А если бы потребовалось жить еще проще? В двух комнатах? Носить дешевые платья, питаться по кафанам или самой готовить обед после работы? Приходило вам когда-нибудь в голову, что есть еще десять, двадцать слоев более простой жизни, чем ваша?
— Нет… но вы преувеличиваете значение того, что называете моим образом жизни. Я действительно… впрочем, зачем придавать столько значения чисто внешним вещам, второстепенным… я никогда не думаю о них.
