Пока дежурный вынимал деньги, Андрей спешно надевал пальто, потом бегом бросился на улицу. Там его подхватил людской поток. Рыхлый снег падал с крыш тяжелыми, мягкими комьями и рассыпался по тротуару. Сколько дней он прожил как отъявленный эгоист, как изменник! Он задыхался от нетерпения и, точно боясь опоздать куда-то, поминутно соскакивал с тротуара, чтобы перегнать прохожих, которые, как ему казалось, двигались чересчур медленно. Сперва он зашел в магазин игрушек, потом в магазин модных товаров и, наконец, в кондитерскую. И вскоре стал как все — руки и карманы были полны пакетов. Остановившись перед витриной, он долго колебался в выборе между разукрашенной елочкой и железными санками с красной обивкой. В полдень он подумал, что решит этот вопрос позже и, нагруженный, отправился в кафану обедать.
Выпил еще две стопки ракии. Обедал торопливо, обильно запивая еду вином. По мере того как он пил, его неуверенность пропадала, а с ней вместе и неприятная мысль, которая его преследовала, пока он делал покупки. И чем кровь его становилась горячее, тем сам он делался веселее и разговорчивей. Первый человек, с которым он поделился своей радостью, был официант. Они вдвоем стали заглядывать в некоторые пакеты. Блестя очками, Андрей объяснил ему механизм прекрасного пегого коня. Этот конь двигал и хвостом и ушами, кроме того ржал и бил копытом. Официант смеялся до слез, что еще больше оживило Андрея. Он завел маленький светло-голубой автомобильчик, и он с гудением начал бегать между тарелками и стаканами.
— Это для младшего, а вот для старшего, погляди, целый завод; из этого он может сделать что угодно — трамвай, подъемную машину; гляди, вот тут картинки с объяснениями. Ребенок и играет и учится. Погоди, это пустяки, всего только резиновая кукла для самой маленькой.
— Да сколько же их у вас? — воскликнул официант.
— Четверо, — Андрей просиял, — две дочки и два сына.
К столу подошел хозяин.
— Видно, что хороший отец, — любит ребят.
И втроем они снова завернули вещи, но, как ни старались, пакеты уже не получались такими ровными и красивыми.
Было три часа, когда Андрей вышел из кафаны.
«Зажжем елку, — думал он с воодушевлением, и сердце его заколотилось от волнения при мысли о том, как обрадуются дети, у которых до сих пор не бывало елки. — Будем петь песни, ужинать как полагается… — Андрей омрачился, вспомнив, что у жены не было денег. — Может быть, не на что и еды купить, может быть…» Он вошел в первый гастрономический магазин.
Угрызения совести, подкрепленные вином, не смягчались. Он купил маслин, бутылку коньяку, бутылку старого вина, сардин, русской икры. Жареные поросята на стеклянных блюдах ожидали богатых покупателей. С бьющимся сердцем он выбрал одного. Но он уже не мог всего унести — не хватило рук. Он послал мальчика из магазина найти какого-нибудь безработного, который понес бы покупки. В ожидании этого человека он стоя опрокинул еще несколько стаканчиков можжевеловой. Между двумя стаканчиками он показал хозяину и его дочке механического коня. На этот раз он и ему представился необычайно смешным. Он даже скинул очки, чтобы вытереть слезы. Простился сердечно со всеми и вышел на улицу. Хотя было еще светло, всюду уже горело электричество — не только уличные фонари, но и лампочки в магазинах; от них шел голубовато-стальной свет, который больше всего привлекал внимание прохожих.
В восьмом часу Андрей очутился на улице Пуанкаре.
Снег, оттаявший днем, к вечеру быстро подмерз, образовались скользкие бугры. Андрей в расстегнутом пальто торопливо шагал в сильном волнении, неся с величайшей осторожностью маленькую елку, причем ее стеклянные украшения позвякивали. Красные санки тащил следом за ним человек. Он был очень нагружен и все ворчал, что омрачало хорошее настроение Андрея. Он пригласил его в ресторан «Гинич», чтобы немного ублажить; для него нестерпимо было, что в такой прекрасный вечер кто-нибудь может быть хмурым и подавленным. Улицы быстро пустели. Оба беспрестанно роняли то одну, то другую покупку, нагибались, чтобы поднять ее, а в это время выскальзывал другой пакет. Но эти маленькие неприятности уже не могли поколебать олимпийского спокойствия Андрея. Он блаженно улыбался, бормотал что-то, останавливался, скользил, несколько раз падал, но умудрился при всех этих неприятностях пронести елку в целости, — так ему по крайней мере казалось. Человеку, который довольно неуверенно за ним плелся, он говорил:
— Зажжем елку, всех обрадую, для каждого купил что-нибудь. И ты оставайся с нами, всем хватит места. Праздник мира и любви, мира и любви, вот, братец ты мой, что такое рождество.
Когда они подошли к дому, Андрея поразила темнота во дворе. Кое-где еще горел свет, но все было тихо и мертво. Как быстро пробежало время! Его вдруг охватило тяжелое предчувствие.
— Дети спят, — подумал он, — значит, поздно.
А ведь он, казалось, совсем недавно вышел из редакции; в ушах еще звенел смех кассирши в магазине, которой он показывал механического коня.
— Где конь?
