В это время Станка лежала неподвижно посреди пустой комнаты отца, прислонившись лбом к голым доскам пола. Она чувствовала тупую боль во всем теле, но больше всего болел палец, с которого мать только что сорвала кольцо. Мысли проносились с головокружительной быстротой, ни за одну нельзя было ухватиться, как бывает при бессоннице. Почему все эти люди столпились утром в «их» комнате? Кока выглядывала из машины… и ни слова не хотела ей сказать. Даже смеялась. Отец Миле ударил ее. Миле на него замахнулся. О господи! Она чуть не попала под трамвай, потому что шла посередине улицы. Чьи-то руки ее схватили. Кругом были красные и сердитые лица. Жандарм, кондуктор и вагоновожатый, непонятные слова, непонятные восклицания. И, лежа так, Станка опять ясно услышала то страшное слово, которое отец Миле бросил ей в лицо при всех, выталкивая ее в дверь, словно какую-то вещь, с ужасом вспомнила и его разъяренное багровое лицо, рот, брызжущий слюной. Почему, почему она видела вокруг себя только эти страшные лица, слышала грубые слова, за что ее били и ругали, Станка никак не могла понять. Она ведь никому ничего не сделала. Ровно ничего. Она ощущала пустоту, разбитость, жизнь ее покидала — она стонала, лежа на полу, уставшая от рыданий, сердце, размягченное слезами, было полно жалости к самой себе, всеми брошенной, униженной, оплеванной, от которой все отвернулись.
Она закоченела на холодном полу. С трудом села. Волосы были растрепаны и падали на лицо, словно ворох желтых шелковых нитей. Она их поправила. Лицо было все в синяках. Она закрыла его холодными ладонями. И, сидя так, вдруг ощутила глубокое спокойствие, ледяное спокойствие в лучах холодного солнца. И сердце ее было подобно льдине, и живот был словно изо льда, и грудная клетка была обложена льдинками. Остановившимся взглядом она смотрела на расстилавшийся перед ней неровный пол из плохо отесанных досок, желтый, недавно вымытый. Тощий маленький клоп, прозрачно-желтый, быстро полз по самому краю половицы.
«Он должен что-нибудь сделать, — думала она упрямо, — должен, должен, ведь я его жена, он должен, ведь я же его жена!»
На другой день после этой сцены в рождественский сочельник Андрей проснулся поздно в незнакомой комнате, в чужой кровати. Два грязных, затянутых паутиной окна глядели в спокойное голубое небо. Значит, снаружи сияло солнце. Он оглянулся: в комнате стояло пять-шесть заржавелых военных коек; из матрацев торчала солома, серые одеяла были рваные, а постельного белья совсем не было. Деревянные доски, положенные на пеньки, служили скамьями. На всех стенах висели вещи и узелки. У стола перед окнами, завернутый в одеяло, стоял молодой человек и большой линейкой аккуратно обводил линии на чертеже. Другой, обнаженный до пояса, умывался в глиняном тазу и отфыркивался. Андрей спустил ноги с кровати. Мимо проходил трамвай, и вся комната с потрескавшимися и облупившимися стенами сотрясалась до основания. Андрей пришел в себя: он находился в студенческих меблированных комнатах «Золотой ангел». Студент умылся и искал теперь чем бы вытереться. Обернувшись, он увидел Андрея. Обоим стало неприятно при виде друг друга.
— Как насчет блох? — спросил студент, схватив первую попавшуюся белую вещь, которой можно было вытереться. — Изголодались они, — мы, студенты, народ тощий, не за что и укусить, вот они и ждут не дождутся гостей.
Андрей был вялый, страдал от голода и жажды. Противно было смотреть на голого студента: воспоминание о ночном кутеже, — а он теперь все ясно вспомнил, — было невыносимо. Он торопливо оделся и выскочил на свежий воздух. Дышать. Двигаться! Но от холодного воздуха он еще больше раскис. Вошел в первую попавшуюся закусочную, выпил две стопки ракии и закусил солеными огурцами. Это его взбодрило, но не развеселило. Он пошел в «Штампу». Кроме дежурного сотрудника, там никого не было. Сотрудник оказался болтливый и раздражал Андрея.
— Итак, наш господин Байкич стал секретарем.
Андрей не отвечал.
— Ну что… как вы думаете, есть у него особые связи?
— Нет, какие связи? У него их нет, да и зачем они ему, — рассеянно отвечал Андрей, стоя у окна и глядя на кишевший народом перекресток. Мимо проходили люди с елками, и их зеленые иглы каждый раз больно кололи его сердце.
— И вы не понимаете, что означает это назначение? — настаивал сотрудник.
Андрей посмотрел на молодого человека поверх очков.
— Нет, я действительно не понимаю, что бы это могло значить. Я… как раз… Какое сегодня число?
— Двадцать четвертое.
— Ах!..
Он снова подошел к окну. Почти все проходившие несли что-нибудь в руках. Пробежала стайка мальчиков с замечательными железными санками. Сквозь закрытое окно уличный шум доносился глухо, но все же ему казалось, что там какое-то особенное, праздничное веселье. Он вывернул карманы и пересчитал деньги. От жалованья осталось всего сто динаров с небольшим.
— Не можете ли вы одолжить мне двести… триста динаров? — спросил он взволнованно.
