Скрещение судеб полностью

«…Негодование – вот что во мне растет с каждым годом – днем – часом. Негодование. Презрение. Ком обиды, растущий с детства. Несправедливо. Неразумно. Не по-божески. Есть у Блока эта интонация в строке:

Разве так суждено меж людьми?»

Марина Ивановна болезненно переживает эту рецензию, она глубоко оскорблена. У Яковлевой хранился черновой экземпляр книги Марины Ивановны, сданной ею в Гослит, и там на одной из страниц рукой Марины Ивановны было написано: «Человек, назвавший эти стихи формалистичными, – просто бессовестный!..»

У Мура в дневнике есть запись: «Те стихи, которые мать понесла в Гослит для ее книги, оказались неприемлемыми. Теперь она понесла какие-то другие стихи – поэмы – может, их напечатают. Отрицательную рецензию на стихи матери дал мой голицынский друг, критик Зелинский. Сказал что-то о формализме. Между нами говоря, он совершенно прав, и, конечно, я себе не представляю, как Гослит мог бы напечатать стихи матери – совершенно и тотально оторванные от жизни и ничего общего не имеющие с действительностью».

Бедный Мур, его то и дело бросает из жарко натопленной комнаты – в прорубь, под лед, вниз головой! То такие восторженные отзывы о стихах матери, такие похвалы, так высоко возносят ее, а то одним словом формализм – сметают все!.. Он понимает: мать – поэт Божьей милостью, но стихи ее «ничего общего не имеют с действительностью»: ни там, в Париже, – с той действительностью, ни здесь, в Москве, – с этой действительностью. Он читает стихи других, которые печатаются здесь, и понимает – стихи матери не напечатают! Но он так хочет верить, что напечатают (помимо всего прочего – от этого зависит и их с матерью материальное благополучие!), он так хватается за эту надежду и верит тем, кто хвалит, кто говорит, что напечатают, и в то же время – как могут напечатать, когда стихи «тотально оторваны от жизни», когда стихи не о том, о чем надо!.. Его качает как маятник из стороны в сторону, и пойди тут разберись, когда тебе всего шестнадцать лет! Когда так хочешь не отстать от века и быть с временем накоротке… И быть может, он тоже какой-нибудь неосторожной фразой ранит мать, а может быть, она читает его дневник? Она знает – придет время, он все поймет, все правильно оценит, но это будет завтра, без нее…

Какие другие стихи, поэмы Марина Ивановна понесла в Гослит? Сведений об этом нет. Мне помнится, она хотела бороться за книгу, отстаивать свое право предстать перед читателем без посредничества зелинских. Она говорила: пусть дадут ее книгу прочесть молодым, они поймут ее, ну пусть хотя бы устроят ей встречу со студентами Литературного института! Быть может, на эту мысль ее натолкнул вечер, который состоялся в клубе МГУ 13 января, где выступали со своими стихами Сельвинский, Кирсанов, Слуцкий, студенты Литературного института. Там, за кулисами, в фойе, шел разговор о рецензии Зелинского, его ругали, хвалили стихи Марины Ивановны. На том вечере были Мур и Марина Ивановна, и Мур был рад принять сторону хваливших. Но хвалили-то лишь в кулуарных разговорах…

Была тогда и вторая внутренняя рецензия на книгу Марины Ивановны, но ни у Мура, ни у Марины Ивановны в записях о ней не упоминается. Не знала о ней и Аля. А я совершенно случайно наткнулась в путаных воспоминаниях Мочаловой на фразу, что редактором книги был назначен Леонид Иванович Тимофеев, и Марина Ивановна спрашивала у Мочаловой, что он за человек.

Я слушала лекции Тимофеева когда-то в Литературном институте и позвонила ему. Он сказал, что никогда не был редактором книги Цветаевой, но по просьбе Гослита он написал рецензию на ее сборник стихов. Рукописи его отзыва у него не сохранилось, а может быть, он просто не захотел ворошить старое. Он не помнил точно, что писал, но книгу не отвергал, он считал, что книга может быть издана. Он только советовал убрать кое-какие стихи, которые тогда не могли быть опубликованы, что-то советовал переделать, перекомпоновать. Марина Ивановна даже изъявила желание повидаться с ним и более подробно поговорить. Она тогда встречалась с его другом, Ярополком Семеновым, и тот привез как-то ранней весной Марину Ивановну к нему на дачу (Леонид Иванович был больным человеком и чаще всего жил за городом), но Ярополк не договорился предварительно, и как назло в тот день Тимофеев читал лекцию в Москве. А позже они уже не успели познакомиться…

Итак, на книгу были две рецензии и был редактор, некто Мартынов (кто он – узнать не удалось). Книга стояла в плане выпуска 1941 года, но уже в марте в письме к Але Марина Ивановна упоминает, что книга лирическая, а план сильно сокращают, и книга может выпасть. Но могли ей и нарочно говорить о сокращении плана, а книгу из-за перестраховки отложить…