Однако Хоос не слышал, продолжая целовать ее, лаская затвердевшие соски, живот и спускаясь все ниже и ниже. Она наслаждалась прикосновениями его рук, а он – ее гладкой и упругой грудью. Когда он раздвинул ей ноги, она задрожала, а когда вошел в нее – изогнулась от боли. Однако желание оказалось сильнее, и она прижалась к нему так, словно никогда не собиралась отрываться. А потом… потом она отдалась на волю его ритмичных движений и пожиравшего ее огня.
Он двигался то медленнее, то быстрее, все с большим напором, и в конце концов страсть так захватила ее, что даже мелькнула мысль, не вселился ли в нее дьявол. Когда Хоос кончил, Терезе не хотелось отпускать его.
– Я люблю тебя, – прошептал он и в который раз сжал ее в объятиях.
Она закрыла глаза и мысленно попросила, чтобы он повторял это как можно чаще.
Утром, когда Хоос прощался с ней, она ничего не слышала, кроме того, что он ее любит.
В воскресенье не нужно было идти в скрипторий, поэтому Тереза привела в порядок сеновал и перемыла на кухне всю посуду. После завтрака она решила сходить в аббатство узнать, не нашелся ли Хоос, чтобы не возникло никаких подозрений. Она помнила каждый его поцелуй, ощущала на теле его запах, словно умастилась какими-то особыми благовониями.
Хоос Ларссон…
Перед отъездом он пообещал, что по возвращении они отправятся в Аквисгранум и станут жить вместе на его землях.
Тереза представляла себе эту жизнь: днем она будет заниматься хозяйством, а по ночам – обнимать Хооса. Все утро она предавалась сладостным мечтам, забыв на время и о Хельге, и об Алкуине.
Когда Чернушка поднялась, Тереза успела уже четыре раза вымыть таверну. Женщина жаловалась на жжение в животе и решила заглушить его глотком вина, после чего ее вывернуло наизнанку. Застав на кухне Терезу, она удивилась, так как не помнила, что сегодня воскресенье. Спотыкаясь, она добрела до лохани и слегка сполоснула глаза.
– Не идешь сегодня к монахам? – спросила она, снова прикладываясь к вину.
– По воскресеньям они только молятся.
– Наверное, потому, что им больше нечего делать, – с завистью произнесла Хельга. – А я вот, черт возьми, даже не знаю, что сегодня приготовить.
И женщина начала шуровать на кухне, снова перевернув вверх дном всю посуду. Наконец она выбрала какой-то горшок, положила туда все овощи, которые удалось найти, добавила кусок соленого сала и налила воды из кувшина. Когда варево уже стояло на огне, она плюхнула туда еще коровий язык.
– Свеженький, только вчера один из гостей принес, – похвасталась она.
– Если ты и дальше будешь кормить меня как на убой, придется украсть у тебя одежду, – шутливо пригрозила Тереза.
– Странно, что с твоим птичьим аппетитом у тебя хоть какая-то грудь видна.
Когда Хельга сняла горшок с огня, Тереза вновь занялась уборкой кухни.
– И не забывай, что в моем состоянии мне нужно беречься, – сказала Чернушка, поглаживая слегка округлившийся живот.
Тереза улыбнулась. Интересно, оставит ли она свое занятие, когда пузо у нее станет размером с арбуз?
– А как женщина беременеет? – неожиданно спросила девушка.
– Что за глупый вопрос? Что значит «как»?
– Ну, я не знаю, я имела в виду… может ли это случиться с первого раза…
Хельга сначала удивилась, а когда поняла, расхохоталась.
– Зависит от того, хорошо ли тебя поимели. Вот так скромница! – И Чернушка наградила ее звонким поцелуем.
Тереза залилась румянцем и принялась еще ожесточеннее оттирать въевшуюся ржавчину, моля Бога, чтобы этого не произошло. И хотя Хельга сказала, что пошутила и беременность зависит от многих причин, девушка не успокоилась и, стараясь скрыть волнение, еще долго возилась на кухне.
Потом они говорили о Хоосе. Когда Хельга спросила, правда ли она его любит, Тереза даже рассердилась – в своих чувствах она не сомневалась. Еще Чернушка расспрашивала о его семье, богат ли он и хорош ли как любовник. На последний вопрос Тереза отвечать не стала, но улыбнулась.
– Ты наверняка беременна, – смеясь, подколола ее подруга, за что и получила кочаном салата по голове.
По дороге в монастырь Тереза размышляла о беременности Хельги Чернушки, а потом представила себя, круглую, как бочка, с беспомощным ребенком внутри и без средств к существованию. Погладив свой плоский живот, она содрогнулась и пообещала, что, как бы ей этого ни хотелось, никакой близости с Хоосом до свадьбы больше не будет.
Свечник, строго наказанный за отбивные, немедленно пропустил ее. Тереза надела данный Алкуином плащ, накинула капюшон и стала похожа на послушников, которые ходили из одного здания в другое. Увидев ее, больничный служащий удивился, но, когда узнал, что она пришла с разрешения Алкуина, поделился своими мыслями насчет Хооса.
– Я готов повторять снова и снова: он ушел по собственной воле, других объяснений быть не может.
– Почему же меня не известили? – с наигранным возмущением спросила Тереза.
– А я почем знаю! Может, потому, что никому не хочется быть покалеченным.
