- Нет! – и, пока меня не успели остановить, выскользнул на улицу, побежал прочь по темным улицам, стараясь дышать глубже и унять невольные хрипы, что вырывались из горла.
Не успел я опомниться, как оказался возле дома Моретти, и, остановившись возле небольшого виноградника, согнулся пополам, содрогаясь и глотая слезы: меня разрывало на части от осознания полнейшего тупика. Если я женюсь на Елене, то предам Микеле, а если откажусь, то свою семью. Предам свою мать. Но, ведь…Микеле тоже моя семья! Что же мне делать?!! Микеле…
Не в силах больше сдерживаться, я разрыдался. Впервые по моим щекам текли слезы отчаяния. Я слишком многое осознавал для четырнадцатилетнего ребенка. Слишком многое.
- Кто здесь? – вдруг услышал я и зажмурился от ударившего мне в глаза света.
Из зарослей виноградника, с фонарем в одной руке и деревянной корзинкой, полной спелых гроздей, в другой, показался Микеланджело. Его взгляд блуждал вокруг, вглядываясь в вечернюю темноту.
Завидев меня, он расширил глаза.
- Тео? Ты снова здесь?.. Бог мой, ты что – плачешь?! – он поставил корзинку на землю, поспешно подошел ко мне и за руку увел с дороги – Тео…п-прекрати, пожалуйста. Ты меня пугаешь. Что случилось?! – я старался успокоиться, но не мог: слезы все равно текли, как я ни силился проглотить их. Тогда я просто опустил голову вниз, пряча лицо от Микеланджело. Я не мог смотреть ему в глаза. И не мог рассказать о произошедшем.
- Тео, ну что же ты? Что произошло? – он взял мое лицо в ладони и попытался обратить к себе, но у него ничего не вышло. Руки Моретти были теплыми, чуть шероховатыми от работы с землей и твердыми на кончиках пальцев от игры на скрипке. – Тео…
- Не спрашивай меня, не надо…- прошептал я, мотая головой, – Я не могу сказать. Просто побудь со мной, прошу тебя.
- Хорошо, – устало вздохнул Микеле, грабастая меня в охапку, и обнимая одной рукой за шею. – Ну, успокойся, что ты как девчонка в самом деле... – он еще что-то говорил мне в ухо, ободряюще похлопывая по плечу и спине, но я уже плохо соображал: мне было больно и хорошо одновременно – я сделал выбор и теперь мысленно просил прощения у матери за возможные неприятности, что коснутся ее в случае моего отказа. Тепло же тела Микеле, его запах, похожий на запах нагретой на солнце травы, и тихая речь, действовали на меня умиротворяюще, вызывая такую сильную любовь к нему, что я даже испугался и поспешно отстранился от друга, смиряя бурю горя и нежности в своей душе.
Свет фонаря и чьи-то шаги. Тяжелое, громкое дыхание.
– Что? Что такое? – Микеланджело удивленно посмотрел на меня, а после повернул голову на звук шагов.
- Что за..?! А ну, отойди от него! – чья-то рука схватила Моретти за рукав и отшвырнула в заросли виноградных листьев. – Ты, собачье отродье, какого черта ты лапаешь моего сына?! – луч от фонарного пламени осветил лицо агрессора – пропитое и красное от злости, и я с ужасом понял, что это мой отец. Он перевел разъяренный взгляд на меня, и, вцепившись мне в волосы, потащил обратно, в сторону дома:
- Так вот в чем дело! Ты поэтому отказался! Тварь мелкая – еще и хамить вздумал! Ты женишься на этой шлюхе, и только попробуй тявкни мне что-нибудь!! А если ты, сосунок, окажешься педерастом…- он остановился и я внезапно ощутил, что по моей шее скользнуло ледяное лезвие ножа, – Я тебя прикончу на месте. Но в первую очередь твоего дружка. Ты пожалеешь, что родился на свет. – он оттолкнул меня, – А теперь шевелись, да поживее!
После он привел меня в дом, где с нетерпением дожидался нас отец обесчещенной Елены.
Но я так и не согласился жениться на ней. Пускай меня осуждают, как неблагодарного сына, как бессердечного эгоиста, но счастье Микеланджело для меня было важнее счастья отца, даже счастья матери, хотя это решение и причиняло мне ужасную боль. Но лучше быть честным с собой – Моретти для меня дороже всех.
Можно сказать, что я по-своему был влюблен в него. За долгие годы он мне стал как брат.
Моего решения не изменили даже избиения, которым я подвергался на протяжении трех дней. В эти же дни случилось одно из самых страшных событий, свершения которых я боялся: у матери от нервов за меня случился выкидыш. На восьмом месяце из девяти погиб ребенок, который мог бы всего через каких-нибудь тридцать дней стать моим младшим братом или сестрой!
Хотелось наложить на себя руки. Мне казалось, что это я убил его.
Позже же случилось нечто такое, от чего я едва не лишился дара речи.
Как-то днем, когда я сидел на парапете, где еще сравнительно недавно мы с Микеле ели яблоки, ко мне подошла Елена.
- Здравствуй, Маттиа, – поздоровалась она. Мне не хотелось отвечать ей. Не соверши она глупость, никому бы не пришлось страдать. Не соверши я глупость – не откажись я от нее, мы бы жили в достатке и через месяц я перестал бы быть единственным ребенком в семье. Но… Но.
- Здравствуйте, сеньора.
- Зачем же так официально? – улыбнулась она и, протянув руку, осторожно коснулась багровой гематомы на моей скуле. От боли я дернулся и отпрянул от нее.
- Ой, прости. Болит?
