- Да, полагал. Поскольку вам совершенно не нужно было знать эту правду, – не согласился я, – Сейчас – рассказав тебе, я подверг тебя опасности. Никто не знает, как повернется судьба, а те, кто меня ищут, умеют выбивать нужные сведения из непокорных. Никто не выдерживал: либо умирали, либо сдавались. Обнадежен лишь тот, кто ничего не знает. С этой минуты ты потерял эту защиту, Тео…- я смотрел ему в глаза, про себя моля, чтобы до него наконец дошла вся серьезность ситуации, – И я прошу тебя: не рассказывай больше никому. Не отнимай у них права на безопасность.
- Хорошо. – подумав с минуту, ответил он. – Я буду молчать, если ты не придумал все это, чтобы оправдаться.
- Я ничего не придумал, и ты прекрасно знаешь это, – ответил я, – Ты сам говорил, что чувствуешь, когда люди тебе лгут.
- Да, – проронил он. – Ты сказал правду, – он встал со стула, и, подойдя ко мне, заправил прядь волос мне за ухо, а после сказал: – Ключ. Валентин.
Я взял с прикроватного столика ключ и отдал ему. Наблюдая, как он проходит к двери и отпирает замок, сказал:
- Тебе совершенно необязательно уходить, только потому что в какой-то момент ты решил это сделать. – он замер, и я понял, что своими словами вогнал его в ступор. На самом деле, он не испытывал острой нужды в уходе, но его поразительная гордость мешала ему поддаться своему желанию и упрямо гнала в строго противоположную сторону. Иначе бы он не колебался. «Переступать через себя»… о да, в этом он мастер. Если он сам не может себя остановить, то это сделаю я.
- Сейчас глубокая ночь, на улице может быть опасно, – я встал с кровати, и, подойдя к Матису, развернул его скованно-напряженное тело к себе лицом. – Перестань искать проблему выбора. Просто останься. – я поцеловал его в губы и нежно коснулся уха, – Тео, любовь моя…
И он отпустил ручку.
Нас тянуло друг к другу с непреодолимой силой. Что это было – любовь, влюбленность, или же просто животная страсть, я не знаю, но одно точно имело место быть: мы не желали друг другу зла или кому-либо еще вокруг нас. Потребность быть наедине друг с другом отзывалась таким неизъяснимым наслаждением и мучением в каждой клетке тела одновременно, что я порой не понимал, как вообще могу терпеть все те часы, что Матис пропадал на пастбище. Вместо того, чтобы надоесть друг другу, смирить свою страсть, мы распалялись все больше и больше. С каждым разом поцелуи становились все более нескромными, а ласки оставляли на наших телах не только трепет от поглаживаний и лобзаний, но и царапины, укусы. Наверное, я так и не узнал бы, на что способен в науке любви, если бы не Матис. С мастерством искусителя он будил всю мою плоть, раскрывал все мои самые потаенные желания и играл с ними, удовлетворяя их. Будучи сущим бесом, он доводил меня до блаженства, сравнимого с райским. И с каждым днем я все больше желал его подчинить себе. Глядя на него в повседневной жизни, где и он, и я на людях играли свои роли хороших знакомых, но не очень хороших друзей, я ощущал себя греком Пигмалионом, влюбленным в недосягаемую и прекрасную статую – произведение искусства, которого не должны были касаться ничьи руки. Если кто-нибудь узнает, что я нарушил этот запрет – мне конец. Статую же, как оскверненную, разобьют.
О, Матис, тайная любовь Караваджо – я ненавижу сам себя, за то, что полюбил тебя: твой взрывной характер, твой ум, твое прекрасное тело, ненасытную страсть и сладостные губы – такие искусные, дарящие негу всему, к чему прикасаются! Я знал, что погиб во второй раз, но никогда еще падение с высоты не было столь болезненным.
Однажды, увидев Матиса на улице, разговаривающим с каким-то светловолосым парнем его лет, по виду тоже пастухом, я отметил в его облике странную болезненность. И она отнюдь не была похожа на недуг тела. Казалось, каждое мгновение, проведенное им в данном отрезке времени, в данной роли, в том, чем он сейчас является, было ему невыносимо. Невыносимо стоять, невыносимо произносить слово за словом, невыносимо видеть все то, что он видел вокруг. Словно с него медленно снимали кожу, а он ничего не мог с этим поделать.
Почему?
Наконец, распрощавшись с собеседником, Канзоне развернулся и направился в сторону рощи. В руке он сжимал толстый хлыст, которым непрерывно сек себя по ногам. Я видел, что он сцепил зубы от боли. Зачем он это делает?
Я позвал его. Матис остановился, и, посмотрев на меня, ускорил шаг. Я понял, что что-то не так. Во взгляде карих глаз была паника.
- Эй! – я нагнал его только когда он ступил в рощу на холме, полную побуревшей от холода листвы и кустарников дикого орешника. – Прошу тебя, остановись! – схватив за плечо, я развернул Матиса к себе. – Что с тобой? Почему ты так…испуган?
Он не ответил, глядя на меня совершенно безумным взглядом. Казалось, еще немного, и он – закрыв лицо руками, закричит во всю мощь легких.
Меня так испугало это выражение, что я крепко обнял его, позволяя спрятать это безумие в складках своей куртки.
А после я услышал:
- Убей меня.
