- Ах, это…- негромко отозвался он, – Я вспомнил, что ты объемен и пахнешь. До этого звук был плоским, а сейчас – нет. – легкие переходы ласкали слух, словно теплые волны, касались каждого нерва легким пушистым перышком. Я никак не мог избавиться от приятной дрожи, прокатывающейся по всему телу. И никак не мог препятствовать этому очарованию.
- Это прекрасно, mio caro…- я, движимый необъяснимой негой, прижался губами к раковине уха своего Амати, вдыхая благоуханный аромат его теплой кожи и густых волос, после чего запуская в них пальцы руки и начиная медленно массировать и гладить, постепенно спускаясь на шею и чувствуя, как Лоран слегка задрожал. Его прерывистое, взволнованное дыхание будило во мне темные желания, которым я был готов с удовольствием подчиниться.
Расстегивая замок на его плаще и вслед за этим проводя по обтянутым тонким хлопком хрупким плечам, я шептал ему что-то ласковое, едва ли понимая, что говорю по-итальянски. В последнее время я пользовался только французским и английским в общении с Морелем и наставниками. Осознав это, я замолчал.
- Скажи что-нибудь еще, – едва слышно попросил меня Лоран, откладывая скрипку в сторону. – Этот язык такой нежный – словно язык любви, на котором говорят ангелы, он подходит тебе лучше остальных. Пожалуйста, Андре, еще… – я поцеловал его в шею, а после в губы.
- Ti voglio bene, bel fiore (Я люблю тебя, прекрасный цветок), – поглаживая кончиками пальцев шелковистые подбородок и горло, сказал я, – Sofisticati strumenti nelle mani di un virtuoso (Изысканный инструмент в руках виртуоза). – Лоран не знал моего языка, но вслушивался в него, как в музыку, как в звучание своей Амати, и – я уверен – понял все, что нужно было понимать, а именно – что он дорог мне, как никто другой и что никого я еще не любил так страстно и так нежно, как его.
Может быть, поэтому он окончательно отодвинул скрипку в сторону, и, обняв меня руками за шею, целиком и полностью отдался моим поцелуям, приник ко мне в безмолвной ласке, словно воздушный шелк к обнаженному телу, расстегивая пуговицы и оглаживая тонкой ладонью мою грудь под рубашкой, услаждая нежными, чуть влажными губами шею и мягко вороша мои волосы изящными пальчиками.
Ах, маленький соблазнитель – нет, наверное, блаженнее момента, чем вот так прижимать тебя к себе в объятиях, любовно, но настойчиво снимая все то, что мешает дышать; все, что мешает мне ощутить тебя, как самого себя; что придумали лишь затем, чтобы сохранить тебя для меня до поры до времени.
Вжимая Лорана в простыни – податливого и пылающего, я задыхался от любви и наслаждения, ощущая, как он – вцепившись руками мне в спину и кусая губы, тихо постанывает, уткнувшись лицом в мое плечо. Так тихо и так сладко, словно бы я вновь слышу звучание его скрипки.
Да, Амати, ты – именно та любовь, что просвечивала красным сквозь тонкий батист на моей груди. Она смотрелась бы устрашающе, если бы не была понятна суть такого вида. Правда?..
- О, господа Морель. Рад вас видеть. Проходите, пожалуйста, – поприветствовал меня и Лорана священник, до нашего прихода ухаживавший за садом, срезая прошлогодние ветки и лозы с кустов и угла дома садовыми ножницами.
- Морель? – я удивленно замер, и посему был удостоен не менее непонимающего взгляда отца Милтона. – Но моя фамилия не Морель.
- Правда? – тот в замешательстве остановился, вертя в руках ножницы, – Разве вы не братья?
- Эм…нет, с чего вы взяли… – пробормотал я, и, скосив глаза на Лорана, обнаружил, что он покраснел и сосредоточенно разглядывает землю у себя под ногами.
- Вот как… Вы удивительно похожи. Поэтому я и подумал, что вы родственники. – с улыбкой сказал Эрон и провел нас в дом.
- Да, многие так считают. – промолвил я, теперь понимая, почему он выбрал именно меня для присутствия при лечении Лорана. Он решил, что я – его старший брат и, должно быть, близок ему. Возможно, эта процедура явится для моего Амати еще одним нелегким испытанием и ему понадобится поддержка со стороны близких.
Мы втроем зашли в тот же кабинет, в котором Милтон принимал нас вчера.
Я посмотрел на своего алого ангела. Морель сидел, сложив грациозные руки на коленях и смотрел перед собой. Он сильно волновался – я это знал и скрупулезно думал, как успокоить его и вселить хоть немного уверенности в это хрупкое, белое, как молоко тело. Если с утра, когда мы лежали в постели, он – едва заметно улыбаясь, прижимался теплой, мягкой щекой к моей груди, казался мне таким умиротворенным и счастливым, то сейчас волнение и страх перед неизвестным словно заняли все пространство в его душе.
Коснувшись его руки, я понял, что она ледяная, как у покойника.
