- Лоран, – позвал его я, садясь рядом и касаясь покоящейся на мягкой шкуре алебастровой руки. Тот пока не двигался, и я, глядя на блестящие густые локоны, не устоял перед искушением и любопытством узнать их наощупь. Они оказались мягкими и упругими, слегка походя на атлас. Без сомнения – я нашёл воистину иконописное существо, по прелести равное разве что только Парису. Каждый из них был по-своему прекрасен, и у каждого была своя тёмная тайна. Она имелась и у Лорана – я был в этом уверен, что только больше распаляло мой интерес в отношении него. Теперь он – мой подопечный, мой протеже во многих отношениях. И я должен оправдать не только надежды Париса и Эйдна, но и свои собственные.
Лоран, просыпаясь, задвигался и я поспешил вынуть руку из его волос.
- Levez-vous. Vous admis `a l’'ecole, et `a partir de ce jour-l`a vivra dans notre soci'et'e (Вставай. Ты принят в нашу школу и с этого дня будешь проживать в нашем обществе) – сказал я.
- Bien (Хорошо), – немного удивлённо ответил он чуть охрипшим после сна голосом.
- Avez-vous faim? (Ты голоден?) – спросил я и, получив утвердительный кивок, продолжил всё на том же языке, стараясь избегать ошибок в построении предложений:
- Сегодня я сделаю заказ в номер, а завтра тебе пришлют портного. Тогда ты сможешь проводить трапезу в холле пансиона, со всеми.
Он наклонил голову в благодарном жесте, и я подумал, что несмотря на то, что этот мальчик из нищей семьи пьяниц, ведёт он себя довольно вежливо. По-крайней мере, до сих пор я был куда более бестактным, чем он.
Когда принесли еду, он не набросился на неё, словно голодный волчонок, а спокойно начал трапезу, при этом совершенно верно используя столовые приборы, хотя – я видел это по заострённым чертам его лица и болезненным теням под скулами и глазами – он длительное время если и не голодал, то жил впроголодь. Я понадеялся, что мои глаза не вылезли неприлично на лоб, поскольку всё то время, пока он ужинал, я, размеренно опустошая бокал с разбавленным лимонным соком «Кагором», пытался уложить в голове все сделанные мной в ходе наблюдений выводы: он, простолюдин, выросший в семье родителей-пьянчуг и «ублюдочного» брата (кстати, почему?), соблюдает этикет наравне с аристократом средней ступени.
«Чёрт возьми, как такое может быть?!» – кипятился я про себя, досадуя, что в голову не лезет ни один из тех мало-мальски логичных выводов, которым можно было бы объяснить столь необычную... осведомлённость этого юнца о нормах высшего общества. Даже я до сих пор путался в этом море ножей, вилок и ложек. Я совсем безнадёжен?!
Закончив с ужином, он положил приборы на тарелку.
- Мercie, sir.
Странно: впервые за последний месяц мне наконец-то стало спокойно не только за него или кого бы то ни было ещё, но и за себя тоже.
До выступления в Опере оставался один день. К этому времени Лоран преобразился – стал носить изысканные, скроенные по фигуре сюртуки из различных тканей, но, как это ни странно, принципиально отвергал чёрный либо красный цвета. Любимым, как я заметил, у него был тёмно-синий, сапфировый — под стать его глазам.
Он оказался довольно замкнутым юношей и я – к этому времени уже более или менее понятно начавший изъясняться на французском (благодаря урокам Париса и собственным попыткам к беседе с Морелем), не смог из него вытянуть ни малейшей подробности из его прошлого. Мальчишка был словно кремень, и пресекал любые попытки завести тему касательно этих вещей. Впрочем, на посторонние темы он общался довольно охотно, и я решил подождать, пока он привыкнет и проникнется ко мне доверием. Пока же я довольствовался светскими беседами, касающимися исключительно окружающего нас мира и людей.
Временами я слышал, как он играет на своей Амати неизвестные мне мелодии – медленные и плавные, пронизанные невообразимой грустью, подобной грусти музыки Моцарта. Но как только он замечал, что кто-то находится поблизости, тут же прекращал игру, с невозмутимым видом складывал свою отливающую кровью скрипку и смычок в футляр из чёрной кожи и скрывался с ними из виду. Это более чем странное поведение приводило меня в замешательство, как и тот факт, что спал он неизменно со скрипкой, несмотря на все предостережения, что её можно нечаянно раздавить во сне, или она упадет на пол и повредится. Всё пролетало мимо этих точёных алебастровых ушей.
Но Эйдну он нравился и своим холодным поведением вызывал у премьера расположение. Добродушнее он относился только к Парису, но это отдельный разговор, кхм. Честно говоря, я давно уже смирился с тем, что Париса мне не заполучить никогда, да и не был уверен в том, что он мне по зубам. Так и оказалось. Из этого я лично для себя извлёк мораль: «Не уверен – не берись».
