– Я обещал тебе рассказать... – тихо промолвил Габриэль. – Ты помог мне вчера и я благодарен тебе за это. По правде сказать, я рад, что это сделал ты. Моё самобичевание выходит слабым из-за этого упрямого тела, слишком чувствительного, чтобы заставить замолчать глупый инстинкт самосохранения, а другому человеку я бы не смог доверить это дело… Да, я расскажу тебе, Карл. Я расскажу тебе обо всём, что привело меня к тому, что я сейчас имею, и о том, как я стал таким, какой сейчас есть. Возможно, тогда ты поймёшь, что я не сумасшедший и отнюдь не лишился разума, подобно святому Доминику.
– Ты же не флагеллант [2]? – спросил я, надеясь услышать от него отрицательный ответ. – Или тебе нравится испытывать боль?
– Ни то, ни другое, – покачал головой Габриэль. – Я отнюдь не люблю боль и также не имею никакого желания становиться последователем ордена самоубийц. Да и Христос и вера тут ни при чём. Со стороны это кажется безумием, верно? – он поднял голову и посмотрел на меня неожиданно твёрдым и сосредоточенным взглядом. – На самом деле, всё сложнее. Безумием я спасаюсь от безумия. Если я перестану это делать, то сойду с ума.
– Но в чем дело? Что такого должно было случиться, чтобы человек сознательно доводил себя до изнеможения, почти теряя сознание от боли? Из-за чего? – должно быть, моё лицо выражало такой отчаянный вопрос и непонимание, что Роззерфилд слегка улыбнулся:
– Ты, наверное, удивишься, Карл, если я скажу тебе, что из-за любви. Из-за любви и раскаяния за свою глупость и подлость. Я всегда был таким – недалеким и трусливым. Поэтому ненавижу сам себя за это. В прошлом я совершил ужасную вещь, из-за чего самый близкий мне человек много выстрадал и едва не отправился на тот свет. Как бы ни пытался, но я не могу забыть о том происшествии, и мысли об этом сводят меня с ума. С болью же им не остаётся места в моей голове, и мне становится спокойно только тогда, когда нет уже сил даже думать.
– А ты не пробовал просить прощения у этого человека? – спросил я. – Уверен, он бы понял.
– О да… он простил меня, – кивнул Габриэль. – Но сам я… Не могу… Не знаю, как объяснить. Сколько живу, я нигде не мог найти себе места. Я везде был чужим и приносил только горе и неприятности тем, кто пытался мне помочь. Моя любовь оборачивалась для меня катастрофой. Словно моя жизнь была ошибкой с самого начала…
– Не думай об этом, Габриэль, – прервал его я. – Ни одна жизнь, данная человеку, не может быть ошибкой. Бог не даёт душу случайно или просто так. Всё имеет свой смысл и свою цель. В том числе моё и твоё существование. Скажи, как давно произошло то, что тебя гнетёт?
– Примерно восемь лет назад, – подумав, ответил Роззерфилд, и я замер, онемев на мгновения. Восемь лет – ничего себе! И он держал всё это в себе на протяжении столь долгого срока! Удивительно, как он ещё жив.
– Ты кому-нибудь ещё рассказывал об этом? – спросил я, и юноша в ответ отрицательно покачал головой.
– Я никому не мог рассказать. Никто не вызывал достаточного доверия. Не знаю, почему… но тебе не так трудно рассказывать обо всём. Уверен, из тебя выйдет превосходный священник, Карл, – усмехнулся он, но отнюдь не весело.
– Расскажи, – предложил я. – Я не стану осуждать тебя, потому что не имею на это права, ведь я такой же человек, как и ты. Смертный и порочный. Но, возможно, я смогу помочь тебе, если узнаю всю историю.
– Исповедь преподобному Карлу? – улыбнулся Габриэль.
– Именно. Называй это, как угодно, но будь честным с собой. Исповедь – дело довольно болезненное, требующее максимальной искренности. А искренность – это правда. А правда – это истина. Истина – познание. Познание – корень первородного греха. Изрекая его, ты очищаешься. Помни об этом.
– Да, – только и ответил он, глубоко вздохнув. – Ну что ж, слушай.
Моя история начинается с того, что я даже не ведаю толком, где родился, поскольку – как я узнал в свои восемнадцать лет – семья, в которой я жил все свои годы до совершеннолетия, была приёмной. Поэтому скажу, что изначально я жил в Шеффилде, в родовом поместье семьи Тейлор, где и прошло моё раннее детство.
Женщину, воспитавшую меня, звали Эмма Фостер, в девичестве Тейлор. Подтянутая и прямая, словно сухая ветка, она являла собой тип невероятно строгой дамы, что, честно признаться, редко когда способствовало нашему сближению. Даже будучи ребёнком я не понимал, почему моя мать так равнодушна ко мне, вплоть до жестокости, в то время, как другие женщины, имеющие детей, льнут к своим чадам всей душой, одаряя тех своей любовью и лаской.
Но несмотря на это, я её любил, ведь кроме неё у меня никого не было. Как говорила мне всегда она, отец нас бросил, а после и умер. Его нечёткий образ, увиденный мною в раннем детстве, запечатлелся в голове серой тенью и я почти не помнил его.
