– Ты и вправду чист, Карл, – внезапно услышал я и обернулся. Габриэль – уже в длинной ночной сорочке, держал в руках сложенную одежду и слабо улыбался. Вид у него был довольно измученный.
– Чист? – увлечённый своими мыслями, я слегка растерялся.
– Да. Ты один из немногих моих знакомых, кто не подвержен любопытству увидеть меня без одежды.
Должно быть, даже мои соседи ужаснулись бы, если бы узнали, какими словами я ругался про себя, услышав от Габриэля подобное. Сам о том не подозревая, он провоцировал меня.
Наивный – думает, что я не подвержен низменным желаниям, словно святой, но как он ошибается! На самом деле, я, возможно, хуже, чем все те, кто желал тебя до этого. Да, Габриэль, меня также раздирает чудовищное по своей силе желание сорвать с тебя эту чёртову одежду, и да – я так же хотел бы узнать вкус твоих губ и твоей истерзанной кожи, обнимать тебя, прижимать к себе, называть своим – о да, тебе надо быть только моим и больше ничьим. Но я куда хуже всех твоих воздыхателей – я лицемер и прячу свои грязные желания под маской участия, милосердия и сострадания.
Но я ничего этого не сделаю. Потому что ты не хочешь этого. Потому что я люблю тебя.
Проснулся я от того, что мне было трудно дышать. За окном тускло пробивался рассвет, а потолки и окружающие стены резали глаз своей непривычностью. Я находился в комнате Габриэля, а сам хозяин – виновник моего незначительного удушья – спал на животе, прямо на мне, и тихим дыханием волновал кончики прядей моих волос. Такой умиротворённый и нежный, словно никогда и не испытывал боли и разочарований.
Отец говорил, что в рай попадают лишь сильные духом, способные принять себя и стать честными с собой.
«Что если ты и есть моё испытание на прочность, Габриэль? – зарывшись рукой в мягкие волосы на затылке, я осторожно вдохнул его растворённый в запахе согретого тела сон, как вдыхают аромат ночного мака. – И, чтобы выйти из долговременного тупика собственных мук, я должен принять в себе то, что столь долгое время пытался отвергнуть, как не богоугодное?» – вслед за чем поцеловал его в угол рта, чувствуя тёплую, такую волнующую мягкость кожи и как приятно щекочет губы и язык спокойное и глубокое дыхание сквозь полуоткрытые во сне уста. «Я согласен. Ты полюбишь меня тоже, мой Гавриил, – он слегка вздрогнул, просыпаясь. – Я обещаю».
Габриэль так и не понял, от чего он проснулся. Но я был удивлён его более чем неглубоким сном. А ещё я понял, что он о чём-то догадывается, потому что, ощутив дыхание на своём лице и слишком вольную близость тел, тут же, к моему глубокому сожалению, оттолкнулся руками от кровати и соскочил на пол. При этом было заметно, что он старался показать, будто все его действия естественны и ненамеренны. Не хочет меня обижать. Как мило.
Тихо вздохнув, я невольно потёр ладонью шею, чувствуя, как нарастает вновь непонятно откуда взявшийся не то стыд, не то смущение. Эти несколько секунд, что он смотрел на меня спросонья, приоткрыв нежные губы всего в паре дюймов от моего лица, были переполнены такой интимной близостью, что я, похоже, вновь не смог проигнорировать его немыслимое очарование.
– Как спалось, Карл? – он повернулся ко мне и я слегка похолодел, увидев на его губах улыбку – дружелюбную, но такую фальшивую, что не успев подумать, я скривился.
– В чём дело? Что-то болит? – спросил он, перестав улыбаться.
– Нет. – Я поднял на него взгляд. – Но я человек простой, я не аристократ. Ты не обязан придерживаться со мной правил этикета.
– О чём это ты?
– Если не хочешь – не улыбайся. – Выражение его лица изменилось, став каким-то грустным и беспомощным, а после Габриэль кивнул и сел на другой конец кровати. Он выглядел таким усталым и покорным, что мне в какой уже раз захотелось обнять его, и точно также, как тем вечером, медленно убаюкать в своих руках, чтобы он забыл о том незримом камне, что тянул его к земле и заставлял спину чуть горбиться, а уголки прелестных чувственных губ опускаться.
– Не знал, что тебя раздражают улыбки, – сказал он, и я покачал головой.
– Вовсе нет. Я люблю улыбки. Они похожи на распускающиеся цветы. Но могильные цветы из бумаги и ткани не вызывают у меня никаких чувств. Ведь на самом деле ты не хотел улыбаться, ведь правда? – я в ответ смотрел ему в глаза и ждал, когда же он, наконец, хоть что-то скажет, но Габриэль молчал, а после, отведя глаза, признался:
– Правда.
– Вот видишь. – Откинувшись на деревянную спинку кровати, я наблюдал, как он судорожно поигрывает кистями на скатанном в тонкий рулон покрывале. – Тебе нет нужды быть кем-то, по крайней мере со мной. Поэтому я прошу тебя – раскрой мне своё сердце. Я хочу узнать о тебе всё, что ты сможешь мне рассказать. Я не хочу принуждать тебя к правде, но хотел бы понять, почему ты так жесток с собой и какое стремление движет твоими поступками.
