Без особых происшествий добравшись до первого этажа, я пожалел, что не надел ботинки, пускай и скрипящие, как старые половицы, – каменные плиты были холодные, а когда я ступил, наконец, во внутренний дворик, то незамедлительно испачкал свои ступни в земляной пыли.
Часовня находилась в дальнем углу двора и я, стараясь идти по более чистому булыжнику, припустил туда.
Тяжёлая дверь поддалась со второго раза (всё же для такой махины моей десятилетней силы было маловато), и я оказался в освещённом многочисленными свечами помещении, своды потолка которого двойными готическими скатами взмывали вверх, в темноту, и там соединялись в невидимой глазу точке.
– Ты всё же пришёл, сорванец, – раздался голос Дэвида с передних скамей, и я во мгновение ока оказался там.
Священник сидел перед алтарём и перебирал в руках агатовые чётки. «Kyrie eleison» [3] – в последний раз пробормотал он и обратил на меня взгляд спокойных, бархатистых в полутьме глаз.
– Конечно, падре, – ответил я. – Я же обещал вам. Если бы не выполнил обещание, то солгал бы. А ложь – это грех.
– Непослушание – тоже грех, однако, ты нарушил правила школы и вышел ночью из комнаты, хотя я не требовал этого от тебя, – мягко усмехнулся Лэмли, взяв меня за руку. – В тебе явно живёт дух противоречия, Габриэль.
– Я не хотел, чтобы вы чувствовали себя одиноким, поэтому пришёл… – я смутился и был готов заплакать от стыда. Значит, он сказал это несерьезно – просто пошутил, а я принял всё за чистую монету. Я чувствовал себя обманутым.
– Кажется, я обидел тебя, – священник отложил чётки в сторону и приблизил к себе, взяв за плечи. – Прости меня, малыш, я не хотел этого. На самом деле я рад, что ты здесь и что так любишь меня. Поэтому не вздумай плакать, ты же мужчина… – он приподнял мою голову за подбородок и погладил по волосам. – Улыбнись, мой ангел. Вот, так-то лучше. – Он выпустил меня и только сейчас заметил мои босые ноги, серые от пыли:
– Так, это ещё что такое? – он указал на них. – Поверить не могу – неужели ты пришёл сюда босиком? По холодному полу и земле?!
– Ботинки слишком скрипят, – виновато промолвил я.
– А взять их с собой, а после обуться?
– Я не догадался.
– Ох… ладно, – Дэвид вздохнул и сказал:
– Подожди минуту, я сейчас вернусь. – С этими словами он встал и скрылся в дальней комнатке, предназначенной для священников и хранения литургического облачения и атрибутики.
Проводив его взглядом, я подошёл к накрытому белой скатертью алтарю и стал вглядываться в лики святых, взирающих на меня с со своих фресок и икон. Беспокойный огонь свеч дрожал и плясал перед моими глазами сотнями крошечных саламандр от малейшего сквозняка.
Послышались шаги – вернулся Дэвид. В руках он держал маленький медный таз и белое полотенце.
Не успел я возразить, как меня подхватили под мышки и посадили прямиком на алтарь.
– О нет… падре, что вы делаете?! – я попытался слезть, но Дэвид удержал меня и сказал:
– Успокойся и сиди смирно. Для твоей чистой души у тебя слишком грязные ноги. – Сказано это было на удивление твёрдым голосом, и я повиновался, сев ровно и позволяя преподобному омыть сначала одну мою ногу, а затем другую.
– Зачем вы это делаете? Мыть чьи-то ноги… – сконфуженно пробормотал я, пытаясь преодолеть непонятное смущение.
– Даже Христос мыл ноги своим ученикам, так почему я – обыкновенный человек, не могу поступить также? – ответил тот, и я не нашёлся, что возразить. – К тому же, если приходится омывать такие ноги, как твои.
– Мои? – переспросил я, наблюдая за его действиями.
– Да. Меня всегда завораживала нежная природа невинности – такая противоречивая и такая коварная, – сказал священник, повторно омывая мои ноги и бережно массируя ступни в руках.
– Коварная? – я непонимающе смотрел на его обращённые к воде глаза. – Что же может быть коварного в невинности?
– О, она порой может быть опаснее самой глубокой порочности, поверь, – заверил меня Дэвид, оборачивая чистым полотенцем сначала одну мою ногу, а затем другую. – Например, дети. Юные, свежие существа, вроде тебя… – развернув полотенце, он провел ладонью по моей голени и, чуть отодвинув вверх полу сорочки, приник губами к колену, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. – Мало кто в этом себе признается, но в детях столько нерастраченной и неосознанной чувственности, сколько никогда не было и не будет во взрослом. Посмотри… – он расстегнул несколько пуговиц у ворота моей рубашки и провёл кончиками пальцев по груди, от чего меня пробрала дрожь и странное волнение. – Твоё тело бело, как цветы на девственном лугу, нетоптаном лугу, а ноги так нежны, будто из бархата…
Вновь прижавшись к моим ступням губами, он прошептал:
– Разве может с ними сравниться огрубевшая от изрядного возраста мужская и женская кожа?
Я не ответил – просто не мог. Сжавшись до боли в мышцах, затаив дыхание, я прислушивался к зарождающимся внутри ощущениям – не то страха, не то удовольствия. Я никогда ранее не видел отца Лэмли таким и он пугал меня.
