Но… вместе с тем, его действия пробуждали внизу живота неведомый жар, который, поднявшись, разлился по всему телу горячей волной, заставляя мои щёки вспыхнуть от смущения перед моей беспричинной неуверенностью, ощущением потерянности и неги.
– Я чувствую, ты согрелся, малыш, – прошептал он, слегка вобрав ртом большой палец у меня на ноге. – Хочешь, я доставлю тебе удовольствие, сравнимое с райским?
– Н-но… я не хочу умирать… падре, – я, задыхаясь от переполнявших меня непривычных ощущений, беспомощно посмотрел на него.
– Это другой рай, Габриэль. Его необязательно менять на душу, – он посмотрел на меня так ласково и одновременно так странно, что я заволновался ещё сильнее. Дэвид, заметив мой страх, погладил меня по щеке и сказал:
– О, Габриэль…мой прекрасный ангел, я не сделаю тебе больно, обещаю. Я люблю тебя и не причиню вреда.
– Но…что вы тогда…
– Это всего лишь удовольствие, малыш. За него не придётся ничем платить и ты ничего не потеряешь. Смотри… – он приблизился и я ощутил поцелуй в угол рта, а затем в щёку – жаркое прикосновение живых и мягких губ вместе с приятным, терпковатым запахом мужчины. – Разве я причинил тебе этим зло? Поцелуй – это символ любви, дитя моё, это желание погрузиться в душу объекта своей любви. А любовь моя к тебе безгранична… – обхватив ладонями мою голову, он вновь поцеловал меня, но на этот раз уже по-другому – раздвинув языком губы и проникнув им внутрь, касаясь моего языка, словно стремясь поглотить его. Мне было трудно дышать и сердце в груди колотилось, как бешеное. Словно пытаясь спастись от этого шквала ошеломляющих чувств, я, широко распахнув глаза, вцепился руками в его плечи, покрытые чёрной сутаной, как тонущий в отчаянии хватается за соломинку. Мне казалось, что я уже в аду и горю в огне. Человек, которого я считал едва ли не святым, затащил меня в самое пекло, которого боятся все без исключения католики. Это было неправильно, совсем неправильно.
– Отец Дэвид… – умоляюще прошептал я, когда он немного отстранился от моего лица. Чёртов развратник уже возбудился и буквально пожирал меня жадным, грязным взглядом. От страха я едва ли мог двинуться. Я не знал, что со мной собираются сделать, но чувствовал опасность, с каждой минутой всё возрастающую. И исходила она от Дэвида.
– Отпустите меня. Я никому не расскажу об… этом. Прошу вас, сэр…
– Что такое? Неужели ты меня боишься? – удивился он, и снова взяв моё лицо в ладони, начал покрывать короткими поцелуями щёки, нос и губы, удерживая меня на месте. – Сорванец эдакий… глупый мальчишка… Просто потерпи ещё минуту, и после тебе не захочется уходить. Я лишь хочу ещё немного насладиться тобой… вот так. Поцелуй меня, малыш. Да, ещё чуть-чуть… как же ты прекрасен... – его влажные губы блуждали по моей шее, после возвращаясь, чтобы вновь завладеть ртом; горячие руки, расстегнув пуговицы до живота, скользили по моему дрожащему телу, а после одна из них перебралась вниз и осторожно сжала мой полувозбуждённый член в ладони, вырывая у меня невольный крик. Да, несмотря на страх и смятение, я, к стыду своему, испытывал смутное удовольствие от этих подозрительных, явно нечестивых ласк с лёгким оттенком принуждения.
– Не нужно бояться. Всё хорошо, мальчик мой. Я обещаю, тебе будет приятно… – раз за разом, словно заклинание, шептал он, оглаживая большими руками мои обнажённые плечи и спускаясь всё ниже и ниже, с каждым разом заставляя меня задыхаться всё больше от волнения – до плача, до почти стона.
– Нет… – всхлипнул я, закрыв пылающее лицо руками.
Если ты помнишь, Карл, какие всепоглощающие чувства способен испытывать ребёнок в столь юном возрасте, то понимаешь, о чём я говорю.
– Да, прелесть моя. Доверься мне, – он был неумолим и, встав на колени, раздвинул мои ноги, плавно собирая вверх полу сорочки. – Ах, какой ты гладкий, нежный… настоящий цветок. – Поднявшись неторопливыми поцелуями по голени, он слегка прихватил зубами кожу на внутренней стороне бедра, заставляя меня тихо ахнуть от неожиданности. Я весь дрожал, горел и мне хотелось закричать: от отчаяния и страха, от блаженства и какого-то ненормального, сумбурного восторга. А когда мой совратитель туго обхватил ртом мой орган – тот самый, о котором монахини однажды говорили, что он побуждает на самые тяжкие из грехов, я и вовсе обезумел. Руки, которыми я упирался в алтарь, подломились, и я, тяжело и часто дыша, упал на спину, ничего не видя и не слыша, кроме собственного дыхания и ослепительно ярких вспышек в голове. Пронзительное, совершенно невыносимое наслаждение наполняло моё тело – в особенности там, где ласкал меня Дэвид. То и дело острая нега пронзала меня раз за разом, от чего я отчаянно стонал, вцепляясь пальцами то в распахнутую рубашку, то в алтарную скатерть. Из глаз текли слёзы, но я их не замечал, целиком и полностью отдавшись совершенно новым для меня ощущениям.
Лишь краткая прогулка влажного языка по уретре и мошонке – и мне казалось, что я умер. Но через мгновение вновь воскресал и вновь сгорал от этой сладостной пытки.
