Наконец, блаженство достигло своего апогея и я с отрывистым криком излился. Мой растлитель не выпускал фаллоса изо рта до тех пор, пока моё тело не расслабилось. Казалось, он хочет опустошить меня, выпить до дна, свести с ума своими грязными речами и действиями.
После того, как он прекратил меня ласкать, я, охваченный истомой, не мог вымолвить ни слова, даже глаз открыть был не в состоянии, настолько налилось тяжестью всё моё истерзанное поцелуями тело.
– Вот видишь, дитя моё, это не больно, – по груди и часто вздымающемуся животу прошлась шероховатая ладонь, вызывая очередную волну содрогания.
«Уйди, – думал я, – отпусти меня! Ты не отец Дэвид, ты Лукавый, принявший его обличие. Оставь меня!» – одновременно меня пронзило такое сильное отчаяние, что я распахнул глаза и медленно сел. Всё тело болело, словно я спал на твёрдой земле.
Застёгивая пуговицы онемевшими непослушными пальцами, я слышал шёпот на ухо:
– Спасибо, что пришёл ко мне сегодня, милый цветок. Теперь я люблю тебя ещё больше… – он поцеловал меня в угол рта и невидящие глаза. – Но ты никому не должен рассказывать об этом, как и обещал мне. Ты никому не должен об этом говорить… – лаская, он провёл согнутым пальцем по моей щеке, но меня внезапно обуял такой гнев, страх и ненависть, что я ударил его по руке и, соскочив с алтаря, выбежал из часовни прочь.
Мне было невыносимо больно. Я не понимал, что происходит, не знал, зачем отец Дэвид сделал это со мной, но мне было мерзко. Сколько бы удовольствия ни приносили эти возбуждающие манипуляции, меня не оставляло ощущение порочности и нечистоты всего случившегося. Я чувствовал себя грязным и униженным. Это унижение текло по лицу прозрачной водой. Нервное напряжение было столь велико, что я брёл по саду, едва разбирая дорогу, пока, наконец, не увидел огромный куст дикой розы. Забравшись внутрь, где ветви смыкались высоко над землёй, оставляя небольшое полое пространство, я смог дать волю слезам, а после, измученный пережитым, заснул, зарывшись лицом в сухую мягкую траву.
Очнулся я, когда солнце уже стояло высоко. На территории интернатского сада раздавались отчаянные крики: «Габриэль! Габриэль Фостер! Габриэль!» – мимо куста прошуршали монашеские облачения невест Христовых, но я даже не пошевелился, не издал ни звука. Мной владела странная апатия. Было ли это следствием пережитого потрясения или же просто резким нарушением режима сна, не знаю, но мне было всё равно – найдут меня или нет. Я был готов просидеть в своём убежище, пока не засну от голода, чтобы больше никогда не проснуться. Тогда я попросту не осознавал, что всему виной был страх. Страх встретить Дэвида. И снова попасться ему в руки.
Так я и сидел на траве, глядя в одну точку, пока не обнаружил перед собой худое лицо сестры Жозефины, которая, опустившись на колени, заглянула под куст.
– Святые угодники, вот ты где! – и, видимо, увидев моё выражение лица, она с лёгкой тревогой в голосе спросила:
– Что случилось, Габриэль? – я продолжал только смотреть на неё. В голове у меня было пусто, как и внутри. Хотелось только спать. – Господи, мальчик, что с тобой? – протянув вперёд жилистые руки, она не без труда вытащила меня на свет божий, поставила на дрожащие ноги и, приобняв за плечи, осторожно повела в сторону жилого здания. – Ты только посмотри… весь в пыли. Ну, милый, в чём дело? Расскажи мне, что ты там делал?.. – но как бы она ни пыталась меня разговорить, я оставался нем. Ещё я видел в её глазах явное беспокойство. Она боялась, что я сошёл с ума.
– Я не сошёл с ума, – прошептал я, чувствуя, что по лицу текут невольные слёзы. Лицо монахини немного смягчилось:
– Конечно, я верю тебе, дитя. Ну, не плачь, милый. Пойдём, тебе нужно помыться и сменить одежду, а после ты всё мне расскажешь. Ведь расскажешь? – я промолчал, позволяя вести себя, куда ей заблагорассудится.
Сказав другим двум монахиням, чтобы те приготовили ванну и чистую одежду, она привела меня в сестринскую комнатку, посадила на стул, и, велев дожидаться её, ушла.
Сколько отсутствовала сестра Жозефина, я не знал. Похоже, на тот момент я вовсе потерял ощущение не только времени, но и вообще чего-либо.
После же монахиня вернулась и повела меня в ванную, где меня искупали и, переодев в чистую сорочку, отвели в госпиталь.
Оказавшись под одеялом, я мгновенно заснул.
Когда сонная пелена, наконец, сползла, день уже клонился к вечеру. Открыв глаза, я увидел сидящего подле меня Карла. Святой отец, закинувший ногу на ногу под чёрной сутаной, углублён был в чтение молитвенника.
«Неужели за спасение моей души?» – со смутной горечью подумал я. Но стоило мне лишь немного двинуться, как преподобный поднял взгляд от хрупких пергаментных страниц и устремил его на меня.
– Хвала небесам, ты очнулся. Как ты себя чувствуешь, сын мой?
– Я… – не зная, что сказать, я задумался. Сказать, что хорошо – было бы ложью, также, как и сослаться на плохое самочувствие. Поэтому я ответил:
– Я больше не хочу спать, падре.
