Внезапно Парис застонал и я понял, что Ли ввёл в него свой член и теперь неспешно двигает бедрами, с каждым разом все сильнее, обняв любовника поперек туловища и крепко прижав к себе. Брат же, задыхаясь и кусая губы, что-то бессвязно шептал ему о любви, на что Эйдн отвечал поцелуями, не останавливаясь и не выпуская его из объятий ни на секунду.
Тогда я и понял, что собирался сделать со мной Дэвид в ту роковую ночь на алтаре. Меня едва не стошнило, когда я представил себе эту картину и одновременно, глядя на занимающихся любовью Париса и Эйдна, я понял, что не на шутку возбуждён. Моё тело ныло, и я чувствовал, что вот-вот лишусь разума. Поэтому я, отпрянув от двери и пошатываясь, вышел из пресловутого коридора в холл и, закрыв за собой дверь, бормоча молитвы, сполз по ней на пол, уговаривая своё тело успокоиться и не поддаваться соблазнам порока. Одному Богу было известно, как я хотел забыть всё, что увидел и услышал несколько минут назад, но в то же время прекрасно понимал, что это невозможно. И когда наутро Парис проснулся охрипшим, я не смог сдержать ехидства, чем выдал себя. Я искренне не понимал, как можно заниматься с мужчиной такими вещами. Парис был самым близким мне человеком на свете – мы родились из одной утробы, но даже при поцелуе с ним я не ощутил восторга или блаженства. А он разозлился в ответ на мои действия и ушёл, сказав, что мне никогда не понять того, что он испытывает к своему наставнику. Я и вправду не понял. Я ненавидел его за его скрытность, за его непонятность, за его непохожесть на других. А ещё…я ревновал его. Сейчас эти мысли представляются мне ужасными и низкими, но я спрашивал себя, почему моему брату досталось всё, а мне – ничего. Он знал нашего отца, он стал наследником, он в конце-концов, понял то, что непонятно мне. Господи, как же это было глупо! Глупо и ничтожно! Должно быть, тогда я утратил остатки разума. Мне хотелось лишь одного – уничтожить его. Я ощущал себя зверем, загнанным в клетку и был готов на всё ради своей свободы.
Я очень удивился, когда Парис согласился поехать со мной в Шеффилд. Правда, как он уточнил – лишь на неделю, но это уже было неважно. Мне было сказано загнать его в нужное место – я загнал. Больше всего на свете я мечтал, чтобы все от меня отстали. Мне стала безразлична судьба брата. Мне было всё равно, что он чувствует, мне было всё равно, даже если бы его убили. Мне было всё равно.
С самого начала на Париса была неадекватная реакция: дворецкий уставился на него, как загипнотизированный, а Эмма и вовсе чуть не свела всё к конфликту. Но это говорили скорее её нервы, чем что-либо ещё. Это была нормальная реакция. Парис и впрямь был хорош, как греческий бог. Как я уже знал, неотъемлемой частью его неотразимости – той, поначалу непонятной мне, сладостью – являлся порок, искушённость в вопросах плоти. Сам о том не догадываясь, он вёл себя так ненавязчиво эротично, играя чувствами других, что люди впадали в недоумение, почему этот вроде бы скромный юнец вызывает у них такое волнение и массу непонятных эмоций. На меня эта его сила действовала немного по-другому, и то, должно быть потому, что я был его братом и не мог влюбиться в него в самом крайнем смысле этого слова. Хотя меня, несомненно, тянуло к нему. Другой же половиной своего сердца я ненавидел его, он раздражал меня.
Но в возвращении в Шеффилд были свои плюсы – я снова мог видеть Софи. И она, как всегда, поддерживала меня в моих действиях и не давала упасть духом.
«Мне тоже не по душе все эти ухищрения, но ради общего блага мы должны сделать это», – с тяжким вздохом говорила она, одаривая меня своими безобидными ласками, когда мы оставались одни.
Начинался сезон охоты. Мне всегда нравилось это занятие, поэтому я был рад возможности выпустить в стрельбе всю свою накопившуюся злобу и грусть. Губительные чувства эти разрушали меня изнутри, делая существование невыносимым.
На второй день охоты нас ждал сюрприз: Иэн привёз Париса в седле и сказав, что ему срочно нужна помощь, удалился в свою комнату, оставив брата на попечение Эммы, горничных и лекаря. Брат был без сознания, весь в земле, с разодранным плечом и – непонятно почему – со стёртыми в кровь запястьями.
Его я увидел на ногах на следующий день, вернее – ночь.
Я засиделся за книгой позже обычного и уснул на ней, а проснувшись, решил немедленно вернуться в свою комнату. И вот на лестнице я и встретил его. Он был в плаще и с саквояжем в руках – все его вещи, которые он взял с собой.
Когда я спросил его, куда он собрался в таком виде, он не ответил, а когда я попытался его удержать за руку – ударил по ней, заявив, что уезжает – и немедленно. Я тогда подумал, что он повредился рассудком, упав с коня. На все мои вопросы он мрачно твердил, что это не его семья и что он здесь не останется ни секунды. Едва уговорив его подождать до утра и не пускаться ночью в путь, я отвёл его в отведённую ему комнату. У меня было к нему дело.
