В первый день охоты Софи вручила мне бумагу о регистрации места проживания. Я должен был любой ценой уговорить Париса подписать её – и чем скорее, тем лучше.
Он, конечно же, отказался её подписывать, и тогда я пустил в ход грязный козырь. Я сказал, что сдам его любовника в Скотланд-Ярд, если он не сделает то, о чём я его прошу. Я хотел разлучить их.
«Почему ты так со мной поступаешь?! Зачем тебе это нужно, Габриэль?!» – вопрошал он. В тот момент он был таким непривычно беспомощным, таким сломленным, что мне стало не по себе. Мне стало горько и мерзко от себя самого, но я должен был сделать это ради тех, кто был моей семьёй. Семья – это единственные люди на земле, которые любят тебя по-настоящему и будет любить неизменно. Пускай даже иногда приходится совершать такие вот ужасные вещи. Всё проходит и вновь воцаряется мир и покой. Жизнь похожа на океан: затишье всегда бывает перед бурей и после неё. Сейчас мне нужно было пережить бурю.
Я остался непреклонен, и Парис ударил меня. Я стерпел, зная, что ему нелегко. И он подписал бумагу. Тогда он словно погас, перегорел, оставив от себя прежнего лишь пустую оболочку.
За своё предательство я был вознагражден ласками Софи, но они уже не радовали меня так, как прежде. Говоря честнее, я ничего не испытывал, чувствуя её поцелуи и слушая её сладостные речи в свой адрес. Я был преисполнен смуты и ненависти к самому себе. Я чувствовал, что ступил на ошибочный путь, но, словно по инерции, продолжал идти по нему, плутая всё больше и больше в чаще собственных ошибок. Я предал своего брата, я был влюблён в его наставника и каждую свободную минуту предавался мимолётному греху с замужней женщиной – Евой, склонившей меня вкусить яблоко раздора со своей нежной руки. Я стал Каином.
На следующий день я отправился в Лондон, дабы известить прежнего опекуна о решении совершеннолетнего подопечного сменить место жительства.
Взглянув на бумагу, он ухмыльнулся и спросил, зачем мы заставили Париса это подписать. К моему ответу, что он это сделал добровольно, Ли отнёсся иронично. Презрительно сказав, что я всего лишь пешка в этой жалкой игре, пригрозил, что если хоть один волос упадёт с головы Париса, он нас уничтожит.
«Через четыре дня, – сказал Эйдн, – я приеду в Шеффилд и лично спрошу у Париса, с кем он хочет остаться».
«Иногда я думаю, что в том борделе должен был оказаться не Парис, а ты – глупыш, готовый предать собственного брата за самое большое зло в мире, созданное человеком – железки и бумажки, которые называют деньгами» – эти слова я запомнил на всю жизнь. И, чёрт возьми, они были правдой! Я действительно был ничтожеством, был предателем и глупцом. Но я не знал, как мне все исправить, как остановиться и вырваться из этой паутины лжи и зла, в которую меня вплели Тейлоры. Я запутался. Я не хотел и далее творить зло и причинять боль своему брату, пускай даже на пользу моим родным.
«Будь они хорошими людьми, они не пожелали бы зла другим, они не заставили бы страдать собственного сына», – скреблось у меня в сознании, но я отчаянно не желал верить, что те, кто вырастил меня, не любят меня. Кроме них у меня никого больше не было в этом мире, тот факт, что священная вера в свою семью стала шататься и рассыпаться на глазах, приводила меня в ужас и беспросветное отчаяние. Никогда я ещё не оказывался в подобной темноте и одиночестве. И все эти годы в закрытой школе – безвылазно, без писем или каких бы то ни было вестей из дому… Я никому не был нужен. Осознание всего этого давалось мне нелегко. Но раз получалось, что дело обстояло именно так – я больше не намерен был переступать через себя и свою совесть ради них.
Приехав домой, я узнал, что Парис не выходил из своей комнаты уже три дня и ничего не ел. Это обеспокоило меня. Его странное поведение в ту ночь приводило меня в недоумение. Что такого случилось, что он вдруг решил так внезапно сбежать? Ответ на это я получил, когда меня послали в винный погреб вслед за Парисом и Иэном, узнать, что за шум там творится.
Картина, которую я узрел, привела меня в такой шок, что я застыл на месте: Иэн, зажав Париса между стеной и стеллажом с бутылками, срывал с Роззерфилда одежду. Брат сопротивлялся, оскалив зубы в такой зверской гримасе, что мои нервы не выдержали:
– Что здесь происходит?!
Внезапно Парис сильно ударил Тейлора ногой в солнечное сплетение и, не дожидаясь, пока тот очнется и, кашляя, поднимется с пола, метнулся ко мне, хватая меня за руку и увлекая прочь из погреба.
– ЧТО ЭТО БЫЛО СЕЙЧАС??? – я был готов убить брата на месте, но тот лишь отрывисто бросил в ответ:
– Пошли к тебе. У меня дверь не запирается.
Я не возражая, проследовал за ним. Зайдя в комнату, захлопнул дверь и повернув ключ в замке, скрестил руки на груди, ожидая объяснений. Но Парис молчал. Он был бледен и тяжело дышал, словно ему не хватало воздуха.
Меня раздирала дикая ярость: да как он посмел заниматься своими грязными сношениями в моём родном доме?!!
