Возвращаться было бесполезно, да и незачем – он был прав. И был прав, что не сообщил своего имени и не позволил мне раскрыть своё. Давая имя вещи или определенному человеку, мы привязываемся к нему. Эта связь может быть незаметной для нас самих и со временем истончиться, но наложенный ею отпечаток может повлиять на нашу жизнь самым неожиданным, порой даже кардинальным образом. Мы – люди – словно мокрая глина: соприкасаясь с чем-либо, оставляем на себе отпечаток, который, застывая после, остаётся в нас навечно. Узнав его имя, я бы не мог не вспоминать о нём. Узнав моё имя, он не смог бы не вспомнить обо мне и о том, что я говорил ему, а наговорил я ему достаточно. Я не понимал, как этот парень терпит такую жизнь – изо дня в день отдавать себя на растерзание незнакомым людям, которых нисколько не волнуют его чувства. Я сомневался, что ему нравится это. Он не из тех людей, которые могут получать удовольствие от насилия над собой.
Я надеялся, что он сможет уйти от этого образа существования и найти себя в достойном деле. О, пожалуй, это было одно из моих наисильнейших желаний в тот день. Я желал счастья этому человеку. Я верил в него, как верил в самого себя, и надеялся, что ему – как и мне – Бог укажет верный путь.
Когда я вернулся в семинарию, то был встречен сонными, но не без хитрецы выражениями лиц своих соседей по комнате.
- А вот и наша ранняя пташка. Ты куда пропал прошлой ночью? Мы искали тебя, но ты как сквозь землю провалился.
- А… я… – и замялся, не зная, что сказать и чувствуя, как лицу стало слегка жарковато.
- Что – правда?! – Джек округлил глаза и пихнул ногой в бок Альфонса, – Неужели наш святоша соблазнился какой-нибудь симпатичной бабочкой?
Я не ответил и прошел к своей кровати, на которой, сложенная, лежала сутана.
- Карл?
- Отстань.
- Эй, брат, да не злись ты! Это нормально и стыдиться тут нечего, – протянул Линдслей, с лица которого не сходила довольная улыбка. Так и хотелось дать ему в нос.
Но дело было даже не в стыде. Мне было не по себе от мысли, что я ничем не могу помочь тому парню, что сейчас, наверняка, досыпал на старой кровати в обшарпанном борделе, укрывшись колючим шерстяным одеялом. Ничем не могу помочь, потому что он сам выбрал этот путь. Ах, идеалистичные мысли девятнадцатилетнего юнца, но мне и вправду не хотелось, чтобы он оставался в той яме, полной тварей. Судьба жестока, но жить, помня о бедах и несправедливости, помня о потерях – это проклятие, с которым люди должны жить – и тут уж ничего не поделаешь.
- Эй, брат, у тебя есть конспекты по латыни? Я куда-то потерял последнюю тему, а до сегодняшнего занятия нужно переписать…
После этого случая с борделем, у меня отпало всяческое желание выходить за ворота семинарии. Хотя, я немного развеялся, это точно. Но мыслей в голове стало ещё больше. А ещё я испытывал непреодолимое желание увидеть Габриэля, но его, как назло, нигде не было видно, а к нему в комнату я идти не рискнул, опасаясь, как бы он не заподозрил неладное – будто я преследую его.
Но на следующий день я всё же встретил его в столовой. Он сидел как всегда один за столиком и неспешно завтракал. Было видно, что аппетита у него особого не было, и вообще вид у Габриэля был какой-то болезненный.
«Снова истязал себя», – подумал я, чувствуя, что аппетит у меня тоже стремительно пропадает. Потому, взяв пару тостов и чашку чая, я направился к свободному столику, когда заметил, что Бенджамин Хафнер, проходя мимо с двумя своими приятелями, наклонился к уху Габриэля и что-то сказал ему. Тот не пошевелился, но я заметил, что пальцы на чашке сомкнулись намертво. Габриэль стал белым, как мел.
Эта скотина…
Я направился к столику Фостера, намереваясь разогнать эту явно подзадержавшуюся компанию и заодно отвести душу. Этот буржуй мне никогда не нравился. Кроме того, он уже однажды домогался Габриэля и – судя по тому, что я видел в ночь, когда этот болезненный юноша открыл мне свою тайну – преследует его до сих пор. А этот идиот мне так ничего и не сказал об этом!
Иногда мне хотелось отвесить Фостеру изрядный подзатыльник, чтобы он перестал молчать, как рыба, но понимал, что это не поможет: Габриэль такой, какой есть, и пытаться изменить его бессмысленно.
Однако, не успел я сделать и шага, как Хафнер, столкнувшись с одним из семинаристов, опрокинул поднос прямо на себя и буквально вылетел из столовой, ругаясь так, что некоторые из преподавателей, подняв головы стали вглядываться в зал в поисках источника сквернословия.
Я ухмыльнулся. Вот и вернулась тебе твоя же мерзость, сукин ты сын. Глупо полагать, что, делая гадости, сможешь избежать наказания.
Габриэль же удивлённо смотрел на всё это, словно находясь в замешательстве. Решив больше не оставлять его одного, я подошёл к его столу и, поздоровавшись, спросил разрешения присоединиться к нему. Он рассеянно кивнул, словно бы не услышав, что я ему сказал и вновь уткнулся в свою чашку.
- Ты сегодня необычайно тих, – осторожно заметил я. – Что-нибудь случилось?
