- О боги, ты меня вообще слушаешь?! – внезапно закричал он, – Я не хочу, чтобы какой-то придурок вроде Хафнера, который до сих пор здесь только по наущению своего папаши, помешал исполнению твоей мечты – стать священником! Это благородная цель и я не мог…
- Только поэтому? Что за ересь?! Ты же лжёшь, Габриэль! Ну почему ты не можешь просто признаться, что не хочешь моего ухода, потому что я тебе нужен?! – закричал я ему в ответ. Удивительно, как на наши вопли не сбежалось всё крыло.
От моих слов Роззерфилд замолк на мгновение, а после – явно смешавшись и смутившись окончательно – уже более уравновешенным тоном ответил, нервно описав небольшой круг по комнате:
- Потому что это не так.
- Значит… – начал я, но осёкся, потому что заметил то, что в пылу спора не увидел, а именно, что запястья Габриэля с внутренней стороны сплошь изрезаны и едва-едва затянулись заживляющей коркой.
«Господи, он что – совсем ненормальный?!», – подумал я, хватая его за руку:
- Что это?
- Нет, отпусти! – он попытался вырвать руку, но на этот раз я крепко сжал её.
- Ты пытался убить себя?! Говори! – я буквально обезумел от этой мысли, встряхивая его, как тряпичную куклу.
- Я же сказал – нет! – заорал он, взмахивая правой рукой. Рядом с моим ухом свистнуло лезвие и я едва успел увернуться, после чего обездвижил ему и вторую руку, ухватив за запястье.
- А вот и твой шип… – пробормотал я, пытаясь отдышаться.
- Пусти меня! – он не оставлял попыток вырваться. Мне это надоело, и я прижал его за руки к стене:
- Не делай этого больше, слышишь?
- Пусти!
- Тогда выслушай меня спокойно! – прикрикнул я, и он, наконец, затих. Я продолжил:
- Когда… при нашей встрече в семинарии, ты сказал, что здесь ради Бога – ты солгал, Габриэль. Солгал, даже не подозревая об этом. – Он смотрел на меня полными страха глазами, но я уже не мог остановиться. Я скажу ему всё сейчас, либо же никогда. – Не обманывайся, Габриэль. Ты здесь ради себя и только. Ты думаешь, что сможешь исцелить свою израненную душу служением Господу и самобичеванием, но это не так. Не от Бога зависит твой покой, а от тебя самого. Перестань уже бояться и жить прошлым, Габриэль, прошу тебя – оно уже мёртво!..
- Уходи! Убирайся! Сейчас же! – он зажмурился и отвернулся от меня. Он не хотел ничего слушать.
- Слышишь?! – я сжал его запястья, впиваясь ногтями в воспаленную кожу. Он стиснул зубы и, наконец, поднял на меня взгляд. И было в нём что-то… Эта боль его не тревожила, вернее…
- Сгинь, ублюдок. Чтобы я больше тебя не видел… – процедил он сквозь зубы, сжав руки в кулаки и сверля меня полным ненависти взглядом. – Ты говорил, что не причинишь мне боли, но делаешь это снова и снова…
- Да неужели? А может, она тебе нравится? – прервав, прошептал я ему, наклонившись к скрытому под светлыми волосами уху. – …Боль? – выпустив его руки, я ушёл, захлопнув за собой дверь.
Так прошло почти полмесяца. Скудное октябрьское тепло ушло, настала пора холодных дней ноября, что пели студёным ветром в щелях между рамами и стучали в стекло пальцами ледяных осенних ливней. Круглые сутки стояла тёмная пасмурная погода, которая не сказать, что вгоняла меня в тоску, но вызывала странную апатию, от которой пропадало не то что желание учиться, но и в принципе что-либо делать. Поэтому, на время забросив усердную учёбу, я большую часть времени проводил в библиотеке за книгами или просто спал в келье, под звуки дождя порой видя странные сновидения о бредущих куда-то по пустырю сквозь сырость и мглу людских силуэтах в мокрых плащах, что стелились за их хозяевами по земле, точно сломанные крылья. Габриэля я видел редко, но он даже не смотрел на меня, не говорил мне ни слова. Что и следовало ожидать – для него я стал предателем, одним из тех монстров, несущих в своих сердцах тьму и порок, которых он так боялся. Но я всё равно любил его и ничего не мог с этим поделать. Это чувство убивало меня, каждый его взгляд – будь он презрительным, осуждающим или отсутствующим был, как корабельный гвоздь в тело и я уже не раз думал о том, что настигни меня внезапно смерть, я был бы рад ей.
Я стал молчалив и едва ли проронил сотню слов за эти две с половиной недели, за что получил от соседей прозвище «Тень отца Гамлета». Я и впрямь ходил как призрак из одного места в другое, почти не обращая внимания на окружающих. Это был период некоего душевного затишья. Я словно что-то пытался похоронить в себе, закопать, заставить своим молчанием это «нечто» забыть обо мне. Я и не осознавал, что всего лишь пытался убаюкать поселившуюся где-то глубоко в сердце боль. Где-то на глубине длины лезвия перочинного ножа…
«Ба-бах!»
Я вскочил, в панике таращась в темноту. Меня словно оглушило по голове обухом, ужалила пчела. Пошарив руками вокруг себя, я понял, что сижу на кровати, а по стёклам ливень барабанит так, что, казалось, они вот-вот разобьются.
«Какой сильный дождь…» – подумал я, спуская ноги на пол и подходя к окну. Комнату осветила яркая вспышка и в одно мгновение ударил такой оглушительный раскат грома, что я подскочил от неожиданности.
