Я – удивлённый подобной реакцией и поначалу слегка растерявшийся, взяв его в свою очередь за руку, тихо сказал, прикоснувшись губами к изгибу тонкой брови:
- Но ты уже на пределе. Как и я. Если сейчас прекратить, нам обоим будет плохо.
- Да… но… я не стану этого делать…- он судорожно замотал головой, склонив голову и закрывая глаза ладонями, – …Даже с тобой. Никогда… Это выше моих сил… Я не могу…
- Всё в порядке, – я отнял его руки от лица и поцеловал их, – Я подожду, Габриэль, и не стану этого делать. А пока позволь мне довести дело до конца. Иначе ты не заснешь сегодня, – он поднял на меня виноватый взгляд и моя досада мгновенно прошла. Как же нужно было запугать человека в прошлом, чтобы он осознанно избегал того, что дарит одно из наибольших удовольствий в мире…
Но после я не пожалел о своём выборе. Стоны Габриэля и ощущение его горячего члена во рту были не менее восхитительны, чем обладание им иным способом. После того, как он кончил и немного отдышался, я был вознаграждён ответной услугой в виде поцелуев, объятий и постепенно дал понять моему невинному другу, что хочу большего, после чего неспешно взял его за запястье и положил горячую ладонь себе на пах, где под тканью рубашки изнывала от жаркого томления плоть. Так – лаская рукой мой фаллос и не выпуская моих губ из своих, он довел меня до полного исступления.
Таким образом, время от времени одаривая друг друга ненасытными лобзаниями и утоляя остатки любовного голода, мы уснули, забыв о непогоде и разрезающем слух громе до самого утра.
____________________
Открыв глаза, я обнаружил, что Габриэль уже проснулся. Всё ещё обнаженный, он сидел, обвитый простыней и, повернув голову, смотрел в окно. Осеннее слабое солнце пробивалось сквозь прозрачные занавески, заливая комнату мягким сероватым светом, от чего все предметы казались чуть расплывчатыми.
- Доброе утро, – сказал я и он, слегка вздрогнув, обернулся. Встретив его растерянный взгляд, я почувствовал словно укол иглой и спросил:
- В чём дело? – но он не ответил. Решив попытаться его успокоить, я сел на кровати и приблизился, чтобы поцеловать Роззерфилда в щёку, но он мягко зажал мне рот рукой и отстранился, не глядя на меня и качая головой. Его руки чуть заметно дрожали и я ощутил лёгкий холод где-то внутри себя.
- Уходи.
- Что? – мне показалось, что я ослышался. Это… какого чёрта происходит?..
Ответ я получил через мгновение:
- Мы не должны были этого делать, Карл. Мне так неловко… Я… я не понимаю, как так вышло. Двое мужчин не могут быть вместе, да и я не хочу этого. – От его отчуждённого тона у меня чуть не свело судорогой все мышцы.
- Что за чушь? Разве не ты говорил, что любишь меня?! – я не мог поверить своим ушам. Мне показалось, что я схожу с ума и вот-вот рассыплюсь на тысячу осколков, словно разбитая мраморная статуя – настолько был силён удар потрясения.
Габриэль, наконец, поднял на меня глаза и ответил:
- Наверное… нет. Я не понимал, что говорю. Мне просто было страшно. Прости. – Это было последней каплей. Через мгновение он покатился по кровати от удара в скулу, а я, встав, быстро оделся и ушёл, не оборачиваясь и не давая себе пожалеть о содеянном.
Я чувствовал себя абсолютно пустой оболочкой. Внутри тоненькой ледяной иглой пела боль. Но пела тихо. Так тихо, что от этого было в тысячи раз хуже, чем если бы я пребывал в ярости, орал и крушил всё подряд. Она убивала меня – медленно и мучительно, растягивая и усугубляя боль, продлевая, заставляя чувствовать малейшие её оттенки.
Захлопнув дверь, я вышел из коридора и на минуту прислонился лбом к холодной каменной стене, что бы найти хоть какую-нибудь опору. У меня не осталось сил. Я не могу даже держать себя в равновесии.
Прошло пять минут, и я постепенно, хотя и с трудом, пришёл в себя, словно ледяное спокойствие стены становилось моим спокойствием.
Господи, за что ты меня так наказал? Лучше бы я никогда не знал любви, лучше бы я никогда не видел его и не знал о его существовании. В тот день, когда ты надоумил меня заглянуть за канделябр в часовне, ты убил своего раба. Зачем?!!
В приступе ярости впившись пальцами в просветы между камнями, я, едва не ободрав кожу, рывком вынул руки и направился к себе комнату, думая, что никогда ещё лицо мое не было столь обманчиво-равнодушным, как в этот раз.
С того рокового утра я перестал слушать и слышать, смотреть и видеть. Я слишком, слишком сильно хотел услышать эти слова любви, чтобы не поверить им в момент смятения и нахлынувшей на меня страсти. И был отравлен – в чаше с вином оказалась капля яда.
