Глядя на фото, Гуров почувствовал, как по позвоночнику медленно сходит ледник.
– А через час после того, как мы приехали, пошел дождь. И, пока натягивали тент, он уничтожил почти все следы. Сильный августовский ливень. Все подчистую смыл.
– Ритуальное убийство?
– Отработали эту версию по полной программе. Ни помешанных на охоте на ведьм в округе. Ни сатанинских банд. Ни похожих деталей почерка в других ритуальных преступлениях. Да тут ребенок еще… – он опрокинул рюмку. – И, главное, во всем этом такая театральность, постановочность. Словно лес, голубое озеро, дачи для субъекта – декорации и он создает свой кусочек пазла мироздания из них.
Гурова вдруг осенило. Он показал фото одной и той же поваленной березы в разное время года:
– Преступления разные, а лес – один?
– В том и дело, – Штолин наполнил опустевшие рюмки. – Даже лето одно.
– За какой из папок охотилась Свалова?
– За третьей.
Гуров бегло просмотрел содержимое:
– На первый взгляд суицид. Прыжок с моста впечатлительного творческого юноши. Предсмертная записка: «В моей жизни нет места счастью. По моим картинам не струится вдохновение». Пафосно, но таковы все записки самоубийц, которые я читал.
– Да, стиль узнаваемый.
– Следов борьбы нет.
– Раннее утро. Вокруг ни души.
– Такие дела обычно не западают в душу. Что вас насторожило?
– Скорее заворожило. Иннокентий Золкин был студентом художественного училища. Учителя твердили: мальчик из другой эпохи, грезил создать совершенный образец искусства, быть полноправным правителем нарисованных своей фантазией миров. Потом он явно трагически влюбился. Но это чувство будто зажгло в нем божественную искру. Он стал рисовать по-другому. Научился запечатлевать людей во всей полноте. С пороками, изувеченной временем невинностью, жаждой деятельности, тягостной пустотой.
– Может, не выдержал это все?
– Может. Если бы не то, что тут, как сказал мне на прошлогодних курсах повышения квалификации сосед по номеру в гостинице, а по совместительству давний добрый приятель, Петя Орлов, «наши Ребекки сходятся». Потому что в вашем отделе расследовалось похожее дело. И вели его вы.
– Дело Кошки?
На самом деле Гурову не был нужен ответ. Дело Славы Когтевой пришло ему на ум сразу. А Орлов все же артист!
Эксцентричная молодая женщина была коллегой его жены по сцене. Никто не знал ее настоящего имени. Псевдоним «Слава Когтева» вскоре тоже был забыт из-за прозвища, мгновенно подхваченного восторженной театральной Москвой.
Актрису прозвали Кошкой за звездную роль Магги Поллитт в спектакле «Кошка на раскаленной крыше». Режиссер сделал ставку на сходство жгучей, фигуристой, зеленоглазой брюнетки Когтевой с темпераментной Элизабет Тэйлор – и не проиграл. Эффектная актриса привлекла в театр богатую публику, в том числе соривших деньгами мажоров и топ-менеджеров госкорпораций, падких до старлеток-актрис. Ее гримерка утопала в цветах, соцсети – в лайках. Рекламные контракты сыпались как из рога изобилия. Она рекламировала все, от диетического клюквенного зефира до шикарных сибирских мехов, конфет с начинкой из какао-крема и вишни в алкоголе. Поклонники осыпали ее творениями швейцарских ювелиров, бельгийских шоколатье, итальянских виноделов и французских кутюрье. Ее агент купил дом у океана, а мать присматривала виллу на озере Комо. Номинированная за последнюю роль в международном проекте на кинопремию BAFTA, Когтева готовилась к гастролям по Европе, успех которых, по мнению критиков, предвещал быть оглушительным. И никто в театре не верил, что за неделю до них цепкая, отчаянная девица вроде Славы Когтевой могла броситься с крыши дома в подмосковном поместье режиссера, куда, как и Мария Гурова, была приглашена в числе звезд первого и второго состава его будущей картины по мотивам рассказа Ивана Бунина «Зойка и Валерия», где ей должна была достаться роль соблазнительной, роковой Валерии.
О смерти Кошки Гуров узнал от напуганной жены, которая была ее дублершей в одном из спектаклей и, конечно, показалась логичной подозреваемой молодому следователю из Переделкино, давно ждавшему убийства в богемных кругах, которое станет трамплином в его карьере. Увы, к злорадству разгневанного Гурова, Мария не оставила амбициозному полицейскому ни малейшего шанса сомневаться в своей непричастности к преступлению. Всю вечеринку она пыталась найти секрет неотразимости соперницы в биографии Элизабет Тэйлор, сидя в обширной библиотеке режиссера напротив камеры, вмонтированной в статуэтку Вивьен Ли в образе Скарлетт О’Хара с зажатой в ладони горстью обетованной земли Тары и направленной на книжный шкаф с инкрустацией, поскольку за ним был спрятан сейф. Запись с нее подтвердила, что Мария Гурова отвлеклась от чтения лишь однажды, когда Слава Когтева пронеслась, размахивая руками, в пламени алого полупрозрачного тюля, отчего казалось, что ливанский волшебник-модельер Зухаир Мурад нанес сотни сверкающих пайеток и бисера прямо на ее фарфоровую кожу, мимо викторианского окна. В следующее мгновенье она, как красный цветок, упала на остекленную крышу безмятежной, как истинные тропики, оранжереи.
