– Вы простите меня, – Горынин натянуто улыбнулся. – Я, по сути, живу не в России. Здесь бываю краткими – а теперь вовсе прекращу – наездами. Поговорить о Рите (ее вклад в искусствоведение, увы, весьма скромен, она мало кому известна в большом научном мире) мне будет не с кем. А я хочу, чтобы история нашей любви – по крайней мере, с моей стороны – жила где-то. Пусть и в памяти посторонних, с коими по долгу их службы меня свела судьба. Можно воды?
Он сделал большой глоток из стакана, который принес Юдин.
– Мы с Ритой Сваловой познакомились в первый день в училище. Не на занятиях, а на вступительных экзаменах по литературе. Она ехала со мной в транспорте и читала Цветаеву. С таким надрывом: «Прохожий, остановись!» И не знала, что не замереть рядом с ней было невозможно. Тонкая, бледная, беззащитная, но взыскательно строгая. Как с картины Джона Эверетта Милле «Самые милые глаза, которые когда-либо видел». Я тоже никогда не встречал подобных ей. А язык в юности у меня был подвешен, уж поверьте, лучше, чем сейчас. И сам я, избалованный бабушкой, солисткой театра оперы и балета, был как-то наперекор всем красив. Так что опыт общения с женщинами у меня уже тогда был весьма и весьма солидный. Но Марго-о-о!.. – Он покачал головой и, взяв со стола листок бумаги с ручкой, набросал портрет девушки, заставивший Юдина забыть об обеих сестрах Береговых сразу. С него смотрела чистая девушка, которая, очевидно, обладала умом, способным в сложных обстоятельствах заставить ее отказаться от этой чистоты.
Горынин перехватил взгляд Ильи и понимающе кивнул:
– Она убила меня наповал своей красотой, эрудицией, опытом деревенской неприкаянной сироты. Я позвал ее в кафе-мороженое «Лира» с видом на проспект Кирова, и она боялась взять в руки ложку, чтобы в этом вдруг открывшемся ей прекрасном мире ничего не нарушить. Но и за себя постоять умела. Помню, девчонки наши стали задирать ее из-за того, что всегда ходит в одном и том же платье, и она ответила: «Я ничего в себе не меняю, потому что, в отличие от вас, тем, что вижу в зеркале, всегда довольна». – Он пожал плечами. – Отстали!.. Рите, знаете, было свойственно какое-то странное чутье на то, что ей сейчас нужно…
– Что вы имеете в виду? – уточнил Гуров.
– Информацию. Она будто знала, о чем поговорить с любым человеком, чтобы выведать то, что впоследствии сможет применить. Вот и здесь. Она просто каждый день молчаливо шла домой с этими девочками. Могла остаться на чай, скупо поддерживая разговор с самой одинокой. И вот у нее уже знание о том, что они все не любят в себе, – внешность. Рита вообще будто давно, пару-тройку жизней назад, стала взрослой. И стремилась только к тому, чего в этом состоянии абсолютного знания и принятия себя хотела. Раздражали ее те, кому было нечего желать, потому что у них без того все было.
Гуров внимательно посмотрел на него:
– Как вы?
– Как я. Да почти все парни в нашем училище! И студенты университета, шумно идущие гурьбой в свою белокаменную библиотеку напротив. Весь этот полный мальчиков из хороших семей физфак!.. – Он тяжело вздохнул. – Нет, я, конечно, ухаживал!.. Цветы, билеты на спектакли, журнал «Новый мир», пара очень закрытых кинопоказов, выставок… Даже сумел уговорить Риту пожениться. Без единого поцелуя и нежных слов. Зная, что она соглашается не жить долго и счастливо, а терпеть меня, сколько сможет, ради благ моей семьи, – Кирилл Карлович нервно переплел пальцы на животе, будто готовясь к новой и гибельной волне воспоминаний. – А потом на наш курс восстановился этот Серенький Козлик…
– Простите? – Юдин задержал руку над сенсорным экраном телефона, уже начав было поиск в ведомственных базах данных.
– Серенький Козлик, – Горынин сморщился. – Я уже не помню, как его звали. Или зовут. Такой нервный, неприметный парень. Знаете, в училище же далеко не все грезят оставить свой след в искусстве в классическом понимании. Многие хотят сделать карьеру в дизайне, науке, предпринимательстве, в конце концов! У самого богатого из наших сокурсников своя мастерская по резке мрамора в Италии. А начинал с реставрации сталинской лепнины… В Союзе этого – качественного, кстати – добра много было. А этот… Серенький Козлик уже тогда мнил себя Сандро Боттичелли! – В голосе Горынина слышались гнев и раздражение. – Преподаватели его, конечно, осаживали. Но признавали в нем… гения. В какой-то момент на его портретах люди будто бы ожили. В них появилась неприкаянность и нетерпение того времени. Словно он мог видеть распад мира, в котором мы росли и который сами же рушили, в людских сердцах.
Он замолчал и заговорил сухо:
– Может быть, впервые этому так старательно забытому человеку должное отдаю. Видите ли, Рита влюбилась в его талант, робость, преданность искусству.
– Он тоже, – Гуров почти не сомневался в ответе, – был сиротой?
– Да. Рита впервые казалась себе ресурсной на чужом фоне. У нее хотя бы была бабушка в деревне. А тут – только мечты. Картины. И полное безразличие к ней. В общем, – он смиренно отхлебнул чай, – я со своими подарками и рядом не стоял.
– А потом?
