– Нет, честно, нет. Мы искали его по всей Англии, прочесали Шотландию, даже где могли в Испании. Его банковскими счетами никто не пользуется. Мы связывались с разными благотворительными организациями, духовными сообществами, с его бывшими подружками, друзьями, сослуживцами – да просто со всеми подряд. Но Гильермо хотел очиститься от тех ужасов, что ему пришлось пережить в Ираке, – так он говорил. Но что там случилось, он рассказывать отказывался наотрез. Я просто надеюсь, что однажды он вернется, появится из ниоткуда, и я смогу обнять его, а потом хорошенько врезать. Родители настрадались, когда он исчез… Мать, ясное дело, его уже не увидит, а отец будто погрузился в свой мир, словно замер, ждет его возвращения. Я надеюсь, что он хотя бы не влип в какую-нибудь секту.
– Понятно, – сказала Валентина, в голосе ее прозвучало сочувствие. – А второе, что меня удивляет, – я сейчас говорю как лейтенант полиции, принимая во внимание факты, – молодой привлекательный мужчина, предприимчивый, состоятельный или, по крайней мере, производящий такое впечатление на окружающих, вдруг бросает привычный мир ради нового этапа в жизни и пускается в авантюру в другой стране. Допустим, я еще могу понять, что ты захотел сбежать от семейных трагедий. Но мне как-то не верится, что у тебя нет ни друзей, ни каких-то связей, ни подруги в Лондоне. Так, может, ты бежишь от чего-то еще? Например, от любовного разочарования. Или от кого-то. Если так, то кто этот человек и может ли он быть связан со всем происходящим?
Оливер молчал. Ему совсем не хотелось обсуждать эту тему. Но придется, обратно уже не повернуть. Глядя на бутерброд, который ему принесли, он сказал:
– Мы с Анной жили в Челси.
– Анна, а фамилия? – холодно уточнила Валентина.
Оливер посмотрел ей в глаза:
– Анна Николс. Мне продолжать?
– Конечно.
– Ладно. Мы три года были вместе и собирались пожениться. Однажды она почувствовала небольшую боль в груди. А через неделю нащупала маленькую припухлость чуть выше, у основания шеи. Через три недели, проведя множество анализов, мы выяснили, что у нее рак лимфоузлов. К счастью, это была неходжкинская лимфома – наименее агрессивный из всех видов рака, но на четвертой стадии, то есть последней, самой тяжелой. Болезнь уже перекинулась на другие органы, и в какой-то момент мы уже потеряли всякую надежду, но потом вдруг все изменилось в один…
Валентина прервала его:
– Нет, не договорились. Спасибо, что решила не ковыряться в ране, но ты пришла к неверному выводу, или, может, я не так объяснил.
– В смысле?
– Анна не умерла.
– Нет? – удивилась Валентина.
– Нет. Я сказал, что неходжкинская лимфома – самый неагрессивный из раков. Несмотря на то что в какой-то момент и мы, и врачи думали, что ей осталось жить всего несколько месяцев, после сильных и тяжелых курсов химиотерапии и новой терапии, практикуемой в США, неоперабельная опухоль сжалась до размера горошинки, а после пяти недель радиотерапии совсем исчезла. Лимфатическая система практически нормализовалась. Процесс был тяжелым, мучительным и долгим. У нее выпали волосы, она начала чувствовать себя очень неуверенно, стала задумываться о том, какой была ее жизнь до болезни. Ей казалось, что все было серым, правильным, предсказуемым… все, включая меня. Наша жизнь представлялась ей будничной, однообразной и тоскливой. Она, как и я, тоже преподает, но английскую литературу – наверняка тоже одна из самых заурядных профессий на земле. В общем, все то, что раньше для Анны было
– И она тебя бросила?
– Очень аккуратно, но да, бросила. В жизни не догадаешься, где она сейчас.
– Где?
