Я выхожу из машины, открываю пассажирскую дверь, и, подняв Уиллоу на руки, несу ее наверх, в ванную комнату. Там я включаю воду, которая по температуре почти такая же, как и тело Уиллоу, и мы вместе встаем под прохладные струи. Она кладет голову мне на грудь и, словно задыхаясь, издает тихий стон.
– Больно.
– Понимаю, но это тебя согреет.
Ее тело ледяное, как сама бездна, но это не может омрачить радость от того, что она пришла в сознание и может говорить.
Мы остаемся в душе, пока сама Уиллоу не тянется к крану и не переключает воду на более теплую. Ее зубы продолжают стучать, и обхватив колени руками, она пытается согреться.
– Ты можешь просто положить меня, – с трудом произносит она, – тебе не обязательно оставаться со мной.
– Я останусь, – решительно произношу я, обнимая ее еще крепче, а затем увлекаю ее вниз и сажусь в поддон душевой кабины, и Уиллоу устраивается между моими раздвинутыми ногами.
Мы промокли до нитки. Вода скапливается у нее между колен, стекает по животу и между ног. Она промочила мою рубашку и даже волосы. Кстати, о волосах…
Я провожу пальцами по ее волосам и чувствую, как они покрываются ледяными кусочками.
Пожалуй, это новый уровень кретинизма. Я окунул ее с головой в воду и бросил в морозилку.
Ну, по крайней мере, я не давал ей наркотики.
– Давай снимем это, – шепчу я, стаскивая через голову ее футболку.
Уиллоу пытается, но не может расстегнуть пуговицу на своих джинсах, поэтому я помогаю ей. Не сразу, но мне все же удается снять с нее мокрые джинсы, туфли и носки, а затем я снимаю и свою рубашку и бросаю ее в кучу мокрой одежды. Руки Уиллоу все еще дрожат, но, кажется, она начинает расслабляться в моих объятиях, и между нами исчезает последний барьер. Я расстегиваю ее лифчик и снимаю его, хотя и не могу дать точного научного объяснения этому действию.
– Мне стало теплее, – говорит она, но я почти уверен, что это неправда.
Она скользит пальцами по моему животу, и я непроизвольно напрягаюсь от ее прикосновений. Мой член, словно в ответ на ее ласку, твердеет под джинсами, и я стискиваю зубы, пытаясь скрыть свою реакцию.
Я слегка наклоняю нас вперед, увеличивая температуру воды, а затем снова откидываюсь на стену душевой кабины, обнимая Уиллоу.
– Прости меня, – шепчу я ей в волосы.
Она слегка усмехается, и этот звук словно вибрирует в ней, когда я прижимаю ее к себе еще сильнее.
Спустя несколько часов мы с Майлзом лежим в постели в той позе, которая уже стала для нас привычной. Он обнимает меня, и его аромат кружит мне голову. Мы не разговариваем, не двигаемся и не спим, каждый из нас погружен в свои мысли.
Когда я перестала дрожать, а к моим конечностям и пальцам после долгого пребывания в душе вернулась чувствительность, Майлз поднял нас на ноги. Он снял с себя остатки одежды, завернул меня в два полотенца, а еще одним накрыл мои волосы, убрав их с шеи, чтобы вода не стекала по спине.
Чтобы мне не было холодно после душа, он включил горячую воду на полную мощность. Зеркало мгновенно запотело, а комната наполнилась паром. Из-за этого стало почти невозможно различить противоположную стену, но присутствие Майлза оставалось неизменным.
Запер ли он меня в морозильной камере? Формально, да.
Виню ли я его за это? Как ни странно, нет.
Как бы ни было больно признавать, но я должна сказать, что в последнее время была не в себе. И не могу заставить себя ненавидеть его за попытки это исправить. Благодаря Майлзу я осознала, что хочу жить, а то, чем я занималась в последнее время, не имело ничего общего с жизнью. Я словно впала в оцепенение, а мое сердце онемело, как мои конечности в этом ужасном морозильнике. Так что в каком-то смысле все это похоже на новое начало, на второй шанс.
Именно поэтому я поворачиваюсь к Майлзу, тянусь к нему и провожу пальцами по его подбородку. Он не брился уже несколько дней, и я не могу определиться, нравится ли мне его щетина. Возможно, она вызывает у меня смешанные чувства.
Внезапно он распахивает глаза и внимательно смотрит на меня, пока я провожу рукой по его волосам, которые уже почти высохли и теперь спадают ему на лоб. Я осторожно убираю их и нежно провожу ногтями по его голове.
Когда я вспоминаю, как он просил прощения, во мне поднимается глубокое чувство вины. Оно готово вырваться наружу, но вместо этого я произношу другие слова:
– Я не могу позволить себе любить тебя, – шепчу я.
Сохраняя молчание, Майлз берет меня за запястье и целует ладонь, но как только он отпускает мою руку, я сразу же отстраняюсь от него. Прижав ладонь к груди, я чувствую, как в воздухе витает его желание поцеловать что-то еще.
– Я не могу, – говорю я, – потому что…
