Пилот уже прогревал моторы, как вдруг к самолету подбежал посыльный и вручил генералу радиограмму. Генерал Тейлор сообщал из Рима следующее:
НЕМЦЫ ДНЕМ ЗАХВАТИЛИ АЭРОДРОМ ИТАЛЬЯНЦЫ НЕ СДЕРЖАЛИ СОВЕТУЮ ОТКАЗАТЬСЯ ПРЕЖНИХ ПЛАНОВ
Во всей Италии не было парня в розовых брюках грустнее меня.
Через три дня после высадки 5-й армии в Салерно лодка с тремя корреспондентами, приписанными к воздушно-десантным войскам, бросила якорь в том же злосчастном порту. Всего 72 часа, но для многих солдат это были самые длинные часы в их жизни, а для кое-кого – и вовсе последние. Обуглившиеся, наполовину затопленные корпуса кораблей и барж, флаги, развевающиеся над белыми крестами первого американского кладбища в Европе, – вот что мы увидели в Салерно.
Грузовик-амфибия отвез нас на берег. Так после пятилетнего перерыва я вновь оказался на европейском континенте. Благодаря 5-й армии в Салерно кое-что изменилось. Большие знаки делили берег на три зоны высадки десанта: красную, зеленую и желтую. Появились новые улицы с названиями вроде Мэйн-стрит, Бродвей, 42-я стрит. Военные полицейские в белоснежных перчатках регулировали на перекрестках дорожное движение. На всех углах красовались огромные плакаты с Заповедями 5-й армии:
СОЛДАТЫ ДОЛЖНЫ НОСИТЬ КАСКУ, ЗА НАРУШЕНИЕ – ШТРАФ. ПРИВЕТСТВОВАТЬ ОФИЦЕРОВ – ОБЯЗАННОСТЬ. ПЕРЕДВИЖЕНИЕ НА ДЖИПАХ – ТОЛЬКО ПРИ НАЛИЧИИ СПЕЦИАЛЬНЫХ РАЗРЕШЕНИЙ.
Лагерь прессы расположился на территории фабрики, примерно в миле от берега. Чтобы попасть в «святая святых», пришлось предъявить все мыслимые пропуска и документы. Там собрались все корреспонденты, и каждый из них уже написал и отправил свой самый сенсационный репортаж за всю войну.
Взглянув на карту военных действий, мы обнаружили, что линия фронта – всего в пяти-шести милях от берега, а наши передовые части стоят в двадцати милях от Неаполя. На левом фланге берегового плацдарма, который был ближе всего к Неаполю и дальше всего от штаба, был нарисован синий квадратик с надписью: «Рейнджеры. Коммандос. Парашютисты».
Упустив шанс снять начало операции, я хотел прибиться к частям, которые первыми войдут в Неаполь. Я двинулся в направлении Майори, где располагался штаб рейнджеров.
Собственно говоря, рейнджеры почти ничем не отличались от любых других пехотинцев. Они просто были лучше натренированы и имели больше опыта. Они разговаривали, как кретины, дрались, как убийцы, и однажды я увидел, что они умеют плакать, как герои. Что до их командира, подполковника Дарби, то он говорил грубее и дрался злее, чем любой из его солдат.
В Майори я приехал в тот же вечер. Я смертельно устал и решил поискать ночлег. В начале любой военной операции еду и ночлег всегда можно найти в госпитале. Найти госпиталь было легко: он расположился в маленькой церкви, к которой нескончаемой вереницей тянулись санитарные автомобили. Из них у входа вытаскивали окровавленные носилки. Внутри, в полутьме, стоны раненых звучали, как какая-то странная молитва, а запах эфира смешивался с запахом ладана. Церковь была переполнена. Большинство раненых лежало на холодном полу. Было всего несколько коек – на них лежали самые тяжелые. Над их головами, как лампады, покачивались бутылки с плазмой: сочащаяся по трубкам кровь пыталась задержать в телах ускользающие из них жизни.
У алтаря, на коленях, спиной к раненым и умирающим прихожанам, прижав лицо к ступеням, стоял солдат, который, похоже, был местным священником. Я не заметил у него ран, но он был контужен. Его нервная система и органы чувств были разрушены взрывом. Он бормотал что-то невнятное – одному Богу было известно, что он хотел сказать.
За ранеными присматривали итальянские монашки, а полы мыли первые немецкие военнопленные. Я немного помедлил, потом достал камеру. Моя вспышка безжалостно разрушила все чары. Я – фотограф. Это необычный госпиталь… может получиться хороший репортаж.
МАЙОРИ (СОРРЕНТИЙСКИЙ ПОЛУОСТРОВ),
Доктора жили в сиротском приюте, примыкавшем к церкви. Дежурный врач предложил мне свою кровать. Спать ему все равно было некогда.
Утром мы завтракали вместе с ним. Пока мы ели, в церковный сад ровным строем прошли маленькие сироты. Впереди маршировала игуменья. Они пели песни, и это были песни юных фашистов. Врач заснул было над чашкой кофе, но внезапно встрепенулся и позвал переводчика.
«Скажи игуменье, что мы больше не собираемся это терпеть. Я отказываюсь кормить американскими пайками будущих фашистов. Если эти дети не перестанут ходить строем и не научатся играть в нормальные игры, они не получат полдник».