И не то чтобы я так много знал о комедии. (На самом деле мне казалось: знаю ВСЕ, что нужно знать. Ведь мне было всего двадцать с небольшим. Это сейчас я поумнел.) Одно знал точно: я страшно устал от лишенного юмора, исполненного собственной значимости театра, который царил в те времена. К тому времени уже появилось шоу NBC «Субботним вечером в прямом эфире» (Saturday Night Live — SNL), и комедия переживала период возрождения везде, за исключением маленьких экспериментальных театров Нью-Йорка. В то время нью-йоркский театр относился к себе со всей возможной важностью (если я никогда больше не увижу очередной постановки чеховских «Трех сестер» со всеми актерами в черных свитерах под горло, то, честно говоря, соскучиться не успею). Театр предлагал содержательный продукт, пищу для ума — и уж никак не комедию! Вечера в театре были подобны печальному блужданию по закоулкам экзистенциальной тревоги, переживаемой доселе нигде и никогда не ставившимся драматургом, часто в компании пяти-шести испытывающих смущение театралов. Вместо декораций — черная пустота, вместо имен героев: «Он» или «Она», или «Аптекарь», или «Человек с сильной болью в голове». Были еще исполненные мнимой серьезности моноспектакли, где актриса, спустившись со сцены в зал, неизбежно оказывалась в луче света, чтобы трогательно поведать о том, как ей было 12 лет и ее дядя Макс почти прикоснулся к ней. Обычно я сидел в заднем ряду, по ходу дела предлагая свои ехидные замечания тем, кто сидел рядом. Поскольку я часто ходил в театр один, зрители, которым довелось оказаться поблизости, обычно злились и шикали.
Поэтому, как только мне представилась возможность, я захотел организовать театр, где смог бы шутить вслух, — театр, который стал бы противоядием от самомнения и самолюбования. Театр, который перенесет мои колкие, ехидные, смешные замечания из задних рядов зрительного зала на сцену. Каким-то образом я сумел убедить в этом моих друзей, и мы назвали свой театр «Манхэттен Панч Лайн» (Manhattan Punch Line)[5] (был еще вариант «Нью-Йоркское ха-ха» (New York На-На), но, слава Богу, от него отказались). Театр этот, полностью посвященный комедии, просуществовал более тринадцати лет вопреки нашему абсолютному невежеству в вопросах бизнеса, менеджмента и финансов. В течение указанного времени я был режиссером, организатором постановок или продюсером сотен пьес (и даже играл в некоторых из них), публичных чтений, скетчей, импровизационных шоу и сатирических вечеров стэндап-комиков. Наше окружение составляли самые смешные люди на свете: Оливер Платт, Рита Руднер, Нэйтан Лейн и Мерседес Рул; Дэвид Крейн, Майкл Патрик Кинг, Кеннет Лонерган и Питер Толан; Дэвид Айвз, Кристофер Эшли и Марк Брокоу. Здесь-то я и обнаружил, что знаю о комедии не все. То есть практически не знаю ничего.
Ну, например, иногда в зале смех звучал, а иногда — нет. Я не мог понять, почему шутка, представлявшаяся невероятно смешной в четверг, не вызывала смеха в субботу вечером. Почему иная пьеса оказывалась наиболее смешной при первом прочтении во время застольных репетиций. Что же происходит? И тогда я приступил к серьезному исследованию искусства и науки — некоторые даже сказали бы физики — комедии.
Как раз в то время я преподавал курс импровизации. Не предупредив актеров заранее, я приступил к экспериментам и стал придумывать импровизационные игры, чтобы дойти до сути комедии и понять, как она работает, почему она работает, что происходит, когда она перестает работать, — и что делать, когда это происходит.
Эти эксперименты позволили изобрести ряд методов, которые, в свою очередь, привели к организации 40-недельного мастер-класса по комедии. Слушателями мастер-класса стали авторы-исполнители, связанные с театром под названием «Комеди Корпс» (Comedy Corps). Оттуда вышел Оливер Платт, а также сценаристы Трейси Поуст («Уилл и Грейс» / Will and Grace), Ховард Моррис («Большой ремонт» / Home Improvement, «Как сказал Джим» / According to Jim), Дэвид Фьюри («Грань» / Fringe, «Баффи — истребительница вампиров» / Buffy the Vampire Slayer, «Пинки и Брейн» / Pinky and the Brain) и другие.
