В метрах десяти от нас смеялись и о чем то оживленно переговаривались дуг с другом три женщины, скажем так, разного возраста. Они были одеты в оранжевые безрукавки, по их измученным лицам и по тому, с каким удовольствием они вытянули вперед себя ноги, было сразу видно, что они за этот день напахались от души. Скорее всего, это были дорожные разнорабочие. Та, которая была всех постарше, массировала спину той, что была чуть помладше ее. А совсем молоденькая смотрела в нашу сторону… Она буквально впилась глазами в скульптора… Она смотрела на скульптора завороженным взглядом, ничего не замечая вокруг себя. Это не укрылось от моего внимания:
– Девчонки, а нам спинки не хотите помассировать?! – Я ткнул в плечо скульптора. Он ожил, заулыбался и перестал повторять одно и то же: – вот так вот… Вадик…
Девушка, пялившая на скульптора глаза, поначалу стушевалась и покраснела, но, как только увидела улыбку, появившуюся на лице скульптора, стала тут же подниматься с травы… Но та, что была старше всех, остановила ее, схватив за руку, и ответила:
– Нет, не можем, нам своих забот хватает…
А через пять минут подкатил межгород за номером 554 и мы с соседом запрыгнули в него, успев на прощание помахать рукой той, которая помладше… Автобус набрал ход. Он то ускорял движение, то замедлял, то останавливался, то трогался с места, а я только и слышал над левым ухом от себя:
– Вот так, Вадик… Аня…
И не заметили, как доехали и сошли с автобуса в соседней с нашей деревеньке. По дороге зашли в «Пятерочку», купили кой-чего для скульптора из продуктов и пошли неспешно через поле, мимо озера, в сторону наших домов… Как только мы поравнялись с озером, я услышал сзади себя:
– Прости меня, Господи… Господи, прости… Прости, Господи… Прости, Господи!
Я не оборачивался назад, а лишь смотрел вправо от себя – чуть наискосок, в сторону озера. Как только мы прошли со скульптором то самое место, где я в последний раз видел Григорьева Олега живым, то я тут же и сразу вспомнил нашу последнюю встречу с генералом на берегу этого озера. В ту промозглую и гадкую осень, в тот вечер, сумрачный и сырой, когда птиц уже не осталось и когда генералу осталось жить ровно три недели – копейка к копейке. Но генерал в тот вечер так ни разу и не обмолвился о Боге, он был верен себе тогда и в те дни, для него скорбные. Он все так же рассчитывал только на свои силы, только на себя самого, не уповая ни на кого. Он верил только в себя и только себе – не надеясь ни на чью-либо помощь… С этим и умер…
– Прости меня, Господи… Прости меня, Господи… Господи, прости…
Всеволод Державин уже лежал на траве, уткнувшись лицом в руки, он трясся всем телом, а я только и слышал, стоя в двух метрах от него:
– Господи… Господи, прости… Прости… Прости… Прости… Прости меня… Господи…
Вскоре он присел на травку и уже не плакал, но все так же повторял:
– Прости, Господи…
Всеволод встал с земли, и мы пошли дальше, нам осталось пройти немного, метров четыреста, но за моей спиной все так же раздавалось одно и то же… Теперь же в полголоса, без слез… Чуть ли не в шепот…
– Господи, прости!!!
На следующее утро, между девятью и одиннадцатью утра, в гости к скульптору, все на том же 554 автобусе приехал Всеволод Стельнов, третий муж Светланы Державиной. Папу скульптора я видел последний раз около двух лет назад. За это время он не прибавил в старости, но и моложе тоже не выглядел, он остался в тех же годах. Чего никак нельзя было сказать о его сыне. Который сильно сдал за эти два года и не только догнал, но и перегнал свои годы, он постарел не меньше чем на пять – семь лет…
Всеволод Стельнов выполнил данное мне два года назад обещание и привез в подарок моему брату две футболки, гетры, шарф с символикой клуба «Торпедо»…
– Спасибо, Всеволод, брат будет очень рад, в детстве он фанател от «Торпедо»…
– Да ладно, ерунда какая… – Всеволод-старший махнул рукой, но Всеволод-младший не оставил это обстоятельство своим вниманием. Он хоть и молчал, но по его лицу было видно, что он радуется не меньше моего презенту своего отца – брату моему…
– Сев, а чего у тебя трава не скошена? – Скульптор открыл рот и пытался выдавить из себя хоть что-нибудь. Я тут же протянул ему руку помощи и помог с ответом.
– Так когда его в мае инсульт хватанул, травка только зеленела, а потом он больше по больничкам мотался, когда ему было косить траву…
– Да… Папа.
– А где у тебя коса, Сев? – Севка молчал…
– Что, Всеволод, покосить травку захотелось?..
– А что, для души-то?! Чего не покосить!
– Так у меня есть коса, только не электрическая и не на бензине, а простая, прошлого века. И оселок к ней я всегда дома, под рукой держу. Правда, оселок много поисточился, но ничего, все еще годен к употреблению…
– Так это еще лучше! Я с молодости любил косой помахать! Уже и забыл, когда в последний раз в свои руки настоящую косу брал…
– Сева, мы отойдем с твоим папой за косой?
– Хо… ро… шо.
– Ну что, пошли?
– Пойдемте… Ах… общи!!!
Папа скульптора чихнул разок-другой, и у него прослезились глаза.
