Давно Анна Петровна не испытывала на себе такого состояния души – состояния первозданной девичьей влюбленности. Она уже и забыла, когда в последний раз влюблялась – вот так вот, сразу и запросто. Ей сейчас, в эти минуты, хотелось только одного – ей хотелось, чтобы эта поездка никогда не кончалась. Ей хотелось, чтобы они как можно больше чахли в этой светящейся огоньками стоп-сигналов московской пробке. Пробке, берущей свое начало сразу за Ярославским вокзалом и растянувшейся красной речкой на несколько километров вперед.
Час пик по местному времени наступил еще до того, как они выехали на Щелковское шоссе. Ей хотелось просто молчать и наслаждаться состоянием своей души… Ей хотелось, чтобы время не кончалось… Десять лет… десять лет!!! Целых десять лет она не любила… А стало быть, и не ревновала, а значит, очерствела и чуть ли не иссохла заживо и не умерла! И вот ее душа воскресла и проснулась… ожила и расцвела… и вновь захотела счастья и наполнилась любовью!
За Черкизоном машин поубавилось и пробка начала потихоньку рассасываться. С того времени, как машина отъехала от ЦПКиО, Всеволод не проронил и слова. Такого с ним не то что давно, а вообще никогда не случалось, он не мог молчать больше пяти минут подряд, это противоречило самой его натуре. Но в этот раз он испытывал наслаждение от того, что молчал всю дорогу, – ему было и так хорошо. Он испытывал наслаждение от тишины, воцарившейся в салоне машины. Но не той тишины, которая бывает на рассвете, когда слышно, как щебечут птицы. Но той тишины, когда все вокруг тебя рычит и шумит – и магнитола, и поршни с клапанами, и проезжающие мимо на огромной скорости машины, но ты не слышишь очевидного на слух, но, наоборот, слышишь то, что услышать невозможно. Ты ощущаешь и слышишь тишину, которой нет… Ее нет, но она есть… И ты знаешь это и чувствуешь это всеми фибрами души, чувствуешь оттого, что погрузился мыслями внутрь себя и оттого мечтаешь. Такое бывает не часто, но бывает, отчего не быть, должны же и у нас случаться по-настоящему счастливые минуты – ты молчишь и мечтаешь, и тебе хорошо… Ты полюбил!!!
С левой стороны дороги – чуть в дали, показался автовокзал… Когда ты подъезжаешь к автовокзалу на Щелчке, то первым делом ты ощущаешь себя москвичом… Нигде и никогда ты не ощущаешь себя москвичом так ярко выраженно и до такой степени воображения, как это происходит с тобой именно что на Щелчке…
Всю следующую неделю, начиная с утра понедельника, скульптор только что и делал, что названивал Анне с предложениями встретиться еще раз.
– Привет, Ань. Ты знаешь, кто тебе звонит?
– Нет, и даже не догадываюсь.
– А ты подумай?
– Подумала.
– И кто?
– Сев, ну чего ты придуриваешься с утра пораньше. Конечно же узнала. Кто же мне еще может звонить в утро понедельника, кроме тебя…
– Может, встретимся сегодня после работы, сходим куда-нибудь… посидим, поболтаем.
– Ты знаешь, Сев, сегодня никак не могу, давай в другой день, сегодня дома дел по горло накопилось.
– Каких дел-то? Бросай свои дела. Всех дел не переделаешь.
– Не могу бросить. Надо постирать, сготовить, прибраться, да мало ли чего еще надо…
– Да брось ты эти дела. Завтра сделаешь, никуда твои дела от тебя не убегут…
– Нет, Сева, я так не могу, давай все-таки в другой раз…
Анна не находила времени или пыталась убежать от времени или сделать самое невозможное – обмануть само время. Она под разными предлогами отказывалась от заманчивых и настойчивых предложений скульптора и откладывала час икс. Она делала то, чего не хотела делать. Но если со временем поиграться можно, его можно оттягивать и нам часто дается такой шанс и мы пользуемся этим при первой возможности, то с судьбой – нет, с судьбой игры плохи и шутки неуместны, и от себя самой никак не убежать.
В субботу, первого апреля – в день дурака, новой знакомой скульптора подвернулась очередная халтурка по работе, связанная с перепланировкой аптеки «Очкарик» на Арбате. Анна Милосердова сообщила об этом заранее скульптору, и состоялась вторая встреча между Всеволодом и Аней, а остальное уже было делом техники (которой скульптор, надо признать, владел в совершенстве).
После того как Анна закончила обмер аптеки, скульптор пригласил ее посидеть в кафе «Час пик». А после кафе пригласил ее посмотреть свои скульптуры в квартиру на Фрунзенской набережной… Наутро же, лежа в постели, скульптор серьезным тоном порадовал Анну Петровну.
– Надеюсь, ты понимаешь, что это навсегда?!
– Понимаю! Сева, скажи, а что это за высушенный гербарий на столе, напротив нас стоит?
– Этот букет из ста одной розы, я его подарил своей предыдущей жене на свадьбу, пять лет назад.
– Выкинь. Сегодня же выкинь его на помойку!!!
Еще через полгода гербарий нашел свое место на помойке… Так в ее жизнь – жизнь интроверта Анны Милосердовой – ворвался как ураган измучившийся и измочалившийся скульптор, последние годы которого прошли в непрестанной борьбе со своей второй, венчаной и бывшей женой Мартой и ее мамой Людмилой.
