Всеволод достал свои многочисленные альбомы и стал мне с неподдельным удовольствием показывать и рассказывать об ирландских полицейских, да и не только о них. И сердце мое при взгляде на этого задушевного, наивного и гостеприимного скульптора наполнилось теплотой, настолько он был в рассказах своих и гостеприимстве своем искренен и неподделен. Но все же отмечу, не ради прикола и красного словца, а так, к всеобщему сведению… скажу. Наши опера покруче ирландских полицейских будут… Но это по мне и по моему опыту жизненному. А насчет крокодила, который чуть было не сожрал на обед скульптора вместо гамбургера, так фиг его знает, может быть, это и правда была…
– Вадим, а ты знаешь, что сделал Крис, сын моего друга Кевина, с Яриком, сыном Егора?
– Какого друга, какого Кевина?
– Полицейского из Ирландии.
– Так он из Ирландии или из Америки???
Я к этому моменту устал от его рассказов и совсем уж запутался в национальностях, профессиях и именах друзей скульптора… Караул… как устал…
– Родился в Ирландии, а затем уехал в Америку, где и стал полицейским.
– Так что сделал Крис… с Яриком тогда?
Я с трудом догадался, о чьем сыне говорит скульптор в этот момент. Настолько он мне затуманил тогда мозги рассказами о своих бесчисленных друзьях и детях друзей – по всему свету…
– Он сына Егора – Ярика, ножницами наголо подстриг!!!
– Во дела… А зачем?
– Он его за девчонку принял.
– Почему?
– Из-за прически.
– И что?
– Заставил его брюки снять.
– Для чего?
– Для того, чтобы убедится в том, что он мальчишка.
– Убедился?
– Да. Убедился и сказал Ярику, что мальчишкам стыдно и нельзя девичьи прически носить. Взял ножницы и остриг его налысо!
– Не верю, режь меня на части, кромсай на мелкие кусочки, не верю не единому твоему слову. Как сын ирландца может с Яриком на русском языке разговаривать?
– У Криса мама русская.
– Где это было?
– Здесь. У меня в доме. Три года назад.
– И что Анжела???
– Ничего.
– Егор целым остался. Она его случайно в ссылку к тебе не отправила???
– Нет!!!
Всеволод уже ржал, ухватившись за живот руками. Его лицо безудержно надрывалось от смеха… Я же был мрачнее тучи. Мне было искренне жалко Ярика и его папу.
В 2001 году, после того как в Нью-Йорке взорвались башни-близнецы (Всеволод в этот день был в эпицентре событий – и вспоминал о том дне, не иначе как о нашествии инопланетян на землю), Сева в очередной раз вернулся в Москву… Это был конец сентября… Всеволод мотался между Нью-Йорком и Москвой уже как четвертый год. За это время он мало в чем изменился и по возрасту, и по взглядам на жизнь. Это был все тот же жизнерадостный и счастливый своим браком скульптор, целиком и полностью пребывающий в своем творчестве. Севе было тридцать – стало тридцать четыре. Что для тридцатилетнего мужчины четыре прожитых им года – тьфу, растереть да вытереть, да пара пустяков. Что изменилось в его сознании и мировоззрении за эти годы? Да вряд ли что. А Марте было восемнадцать, когда она вступала в брак, но стало двадцать два, и она стала матерью. И это уже совсем другая история, и это уже космос. И она уже по-другому смотрела не только на свою жизнь, но и на мужа… Марта перестала смотреть на него сквозь розовые очки. Она стала обращать внимание на отдельные черты Севиного характера, раньше для нее неразличимые в силу возраста и эмоционального всплеска, свойственного молоденьким девушкам в моменты влюбленности. То, что раньше казалось забавным и оригинальным, сейчас, по прошествии четырех лет, стало для нее обыденным и заурядным, повторяемым Всеволодом бессчетное количество раз. То, что раньше выглядело со стороны невинным приколом, сейчас казалось откровенной глупостью… Также она по-другому взглянула на него и как на мужчину (женщины конечно же догадываются и понимают, о чем я говорю…) Она повзрослела годами и заматерела характером… К своим двадцати двум она имела за своими плечами опыт и расчетливость сорокалетней женщины…
На завтра, на четырнадцать часов дня, в подмосковных Липках у Всеволода была запланирована встреча с состоятельным заказчиком, для которого он начал разрабатывать концепцию лофта в доме, построенном по проекту архитектора Шехтеля – дом-шприц на Знаменке. (Когда Шехтель проектировал этот дом, он кололся морфием, оттого и такое странное название – шприц.)
Три дня назад Всеволода познакомили в галерее ФАЙН АРТ (в этой галерее Всеволод в то время выставлялся) с Сашей Семеновым, который купил в шприце, на последнем его этаже, роскошную квартиру в пятьсот метров, с двухсотметровой залой. Восемнадцать окон из этой залы смотрели прямо на Кремль (до революции этот лофт был борделем. –
– Я согласен.
– Сколько тебе надо дней, для того чтобы набросать эскизы?
– Один… два дня.
