Накануне ночью по Москве прошелся снегопад, так что мама не горюй, и за ночь намело чуть ли не по пояс. На крышах авто, припаркованных во дворах, к утру лежали снежные шапки, точно что с метр высотой. Всеволод открыл автомобиль, сел в него и завел двигатель. Обернулся за спину, взял с заднего сиденья щетку, вылез из машины и начал очищать ее от снега. Сбросив с машины снег, Севка запрыгнул в салон машины и подставил закоченевшие руки под печку. Прогрел двигатель, включил магнитолу, дождался Марты и выехал на Кутузовский проспект…
В субботу у него состоялся короткий разговор с Мартой:
– Марта, привет.
– Привет.
– Мне вчера предложили расписать церковь в Малаховке.
– И что, предложили и расписывай.
– Я хочу тебе предложить со мной поехать.
– А я-то здесь с какого бока?
– Помогать мне будешь.
– Как и чем помогать, я же не умею рисовать.
– Будешь моим помощником. Иначе мне придется его нанимать и платить ему зарплату.
– Хорошо, я подумаю и завтра тебе отвечу.
Армия снегоуборщиков в это утро оккупировала собой Москву. Неповоротливые и медлительные до скорости, снегоуборщики выстроились с раннего утра в стройные ряды, по всем проспектам и магистралям заснеженной столицы. Четыре «ЗИЛа» с железными ковшами наперевес двигались один за другим на почтительном расстоянии друг от друга в сторону центра по Кутузовскому проспекту, перекрыв собою почти весь проспект.
– Нашли время, когда снег с дороги убирать… – Скульптор изъерзался на своем сидении.
– Да ладно тебе, Сев, когда его убирать как не с утра?
– Ночью.
– Так снегопад только под утро закончился. Сев, не суетись.
– Ночью снег надо с дорог убирать, мы так опоздаем в Малаховку.
– Не опоздаем. Сев, езжай спокойно, успеем…
– Ты вообще ничего не понимаешь, Марта, ладно – замнем для ясности…
Через двести метров снегоуборщики свернули в сторону Киевского вокзала – на Дорогомиловскую улицу и машина Всеволода сразу набрала ход… Всеволод решил ехать в сторону Рязанского проспекта через центр и выехал на Новый Арбат. Через пятнадцать минут снегопад возобновился с новой силой. Сева снова включил дворники. А вскоре снег повалил так, что было не разглядеть впереди идущую машину. Всеволод был вынужден сбавить ход и ехать по Москве со скоростью не больше двадцати-тридцати километров в час, и это пока он не выехал на Рязанку… На Рязанском шоссе дело было швах. Машины по заваленному снегом Рязанскому проспекту двигались друг за другом со скоростью пешехода. Скульптор переключился вначале на вторую, а затем и на первую скорость. Он только что и делал, что отжимал педаль сцепления и придавливал педаль тормоза. Они с Мартой уже безнадежно опаздывали на встречу с отцом Александром… Скульптор от этого горячился и сокрушался сердцем, но все-таки не вскипал на Марту, как это бывало с ним в годы семейной жизни с ней. Он уже не был властен над этим очарованием, как прежде, и поэтому сдерживал себя и свои эмоции. С момента развода прошло несколько месяцев, и Всеволод перестал быть для нее тем мужчиной, которого женщина всегда готова и рада выслушать и вступить в спор… и отступить, и замолчать, и посочувствовать… Тем мужчиной, которому готова и рада подчиняться и раскрыть душу нараспашку. С которым хоть в огонь – хоть в воду и с которым готова согласится почти во всем и почти всегда, несмотря ни на что – несмотря даже на его неправоту. После развода она смотрела на него безразлично. И Всеволод этого не мог не чувствовать и не замечать. Именно все это и не позволяло ему повышать голос на Марту, как это зачастую случалось раньше в их отношениях. Он перестал быть для нее опорой и жизненным ориентиром во всем. Получалось так, что она раскрыла глаза и поняла, что это уже чужой… Чуждый для нее мужчина.
– Говорил я тебе, что опоздаем… – Всеволод без злости, но уверенным в себе и чуть подрагивающим на тембре голосом напомнил Марте о своей прозорливости…
Марта невыразительно пожала плечами и ничего не ответила на это. Она выглядела заторможенной, и со стороны казалось, что она вообще слабо понимает, как и зачем она здесь оказалась и куда и почему ее везут из Москвы. В этот снегопад – для нее все осталось в прошлом… Она здесь и сейчас подчинилась внешним обстоятельствам, и ни о чем не думала в дороге… она безразлично поглядывала в боковое окошко, свернув голову набок… Всеволод же пыжился изо всех сил, в это утро в нем взыграла надежда, он сегодня утром поверил в чудо, поверил в то, что прошлое можно вернуть, и уже как три часа, с самого утра, жил надеждой на былое – на былые отношения. Он никак не мог смириться и поверить в то, что та ниточка, которая еще недавно казалась ему прочной и стальной, та незримая нить, которая связала когда-то их сердца любовью… вдруг и сразу оборвалась. Он не хотел этому верить, он отказывался что-либо понимать, он не желал этого для себя. Лишь потому не желал, что не мог желать зла… себе самому… Он до сих пор любил эту гордячку… А может, не любил, но заблуждался и все еще считал ее своей собственностью на правах все того же сильного.
