Когда Агата вошла в дом и ее лицо осветилось множеством диодных лампочек, так что уже ничего не могло укрыться от моего взгляда, то сразу стало ясно, что вдова явно обогнала свои годы и выглядит много и гораздо старше своих лет. Она, к моему превеликому удивлению, выглядела конечно же не так, как выглядит старуха, но и не так, как выглядят ее одногодки, женщины ее возраста – возраста двадцати восьми – тридцати лет. Ей безо всяких на то натяжек смело и сразу можно было давать тридцать восемь – сорок лет, но никак не двадцать восемь. И это несмотря на то, что кожа ее лица была гладка и прозрачна собой, как лед после горячей заливки на катке. Она была естественно подтянута и стройна и наводила на меня тихий ужас самим своим присутствием. Ростом метр семьдесят пять – семьдесят семь сантиметров. Нос прямой, черты лица правильные. Ее волосы были светло-серого тона и едва касались плеч. Одета Агата была проще простого, чуть ли не по-домашнему, в потертые джинсы и бежевый свитер с треугольным вырезом под горлом. Если бы она прошла в столовую не в черных сапогах-ботфортах, а в домашних, например, тапочках, то смело можно было бы предположить, что она находится у себя дома, а не в гостях. Настолько цвет ее лица и гарнитура, из которой состояла ее одежда, подходили по своему убранству к светло-серым и серебристым тонам столовой и гостиной – дома скульптора. Сева проводил гостью в столовую и усадил за обеденный стол. За те полчаса, что я просидел за столом, Агата не проронила больше пяти слов. Она выставила локоть на стол и облокотилась подбородком на кисть правой руки. В левой руке она держала дымящуюся сигарету. В ней, в ее поведении, не чувствовалось никакого волнения и скованности, несмотря на то что она застыла на одном месте и все это время сидела не шелохнувшись явно и видимым образом. Она держалась за столом так, как будто все для нее было предрешено и она знала об этой встрече заранее задолго до того как приехала сюда, в этот дом. Можно было подумать, глядя в ее самоуверенное лицо, что для нее все дальнейшее и возможное не являлось тайной и было предопределено самой судьбой. Она шла к этому дому, к этой встрече с его хозяином осознано – сознательно и не один день подряд, и все было для нее предельно ясно.
– Агата, ты не хочешь вина? У меня в запасниках есть бутылочка «Каберне».
Вдова сделала неубедительное движение плечами и одобрительно прикрыла свои веки, что значило – конечно.
– Да…
Всеволод сходил в гостиную за бутылкой вина и одним широким бокалом размером с лицо новорожденного младенца. За это время вдова докурила сигарету и затушила ее о дно пепельницы. Она сидела за столом, ровно держа спину, можно сказать перпендикулярно стулу, и замерев. Со стороны казалось, что она не дышит и превратилась в статую. Ее лицо, высеченное из серого мрамора, было безоговорочно прохладным. А узкие губы вдовы были настолько бледными, что казались почти бесцветными на фоне мраморного лица.
В доме непонятно отчего похолодало, и причем ощутимо и явственно, на три-четыре градуса тепла. Запахло сквозняком, я обнял себя за предплечья, пытаясь хоть как-то этим согреться. Кончик моего носа посинел, а руки похолодели. Я принялся тереть ладони друг о друга. Из школьных уроков физики я знал точно, что трение порождает тепло… Всеволод подошел к вдове и поставил перед ней пустой бокал, а посередине стола водрузил бутылку марочного вина. Бокал сверкал, искрился и переливался от света многочисленных причудливых ламп, свисавших над столом. В этот вечер лампы напоминали мне покрывшиеся синим инеем новогодние и разноцветные гирлянды, вывешенные тут и там меж уличных фонарей заколдованного гномами и Снежной королевой города.
Скульптор присел на свой стул, взял в руку бутылку и непринужденно налил в бокал вино.
– За знакомство… – Всеволод приподнял над столом рюмку.
– За знакомство!!!
Агата подняла бокал, чокнулась с Всеволодом и сделала небольшой глоток… После чего обхватила бокал обеими кистями. Она облокотилась локтями о стол и так и продолжила держать бокал напротив своего лица – подле бесцветных губ.
