Проснулся опять на работе. Через 40 минут рабочее совещание. Соркошу нравилось как он одет и какое производит впечатление. Дни между включением чайника и работой туманно сошлись вместе, развязались, связались. Словно стоял в дорожной пробке, сидел в дорожной пробке внутри транспорта, затягивает тело вперед, резкий плавноватый рывок назад, тошно, но не сильно. Люди прячут глаза по всем углам пространства, терпят лишние прикосновения, колбы перемешались, границы нарушены. Скуку победили терпением. Сложно раскрывать глаза и вдыхать стоя в пробке.
Соркош сидел на столом. Комната небольшая, прямоугольная, вся в дешевых столах или в себе. Жалюзи прикрыты, 6 столов стоят вдоль стен, места посередине осталось совсем немного - три шага максимум. Люди стандартные вокруг Соркаша.
Соркош на фоне думал о том, что работает в этой компании уже больше 2-х лет. Стыдно? Нет. А как? А никак. Скука охватывала тело Соркоша никаким оцепенением, не могла вообразить себе ничего, кроме себя. Соркош подумал о том, что он хотел бы сейчас делать. Точно быть не тут. Быть у себя в кабинете. Раскидать исписанные листки ради раскиданных исписанных листков. Трогать книги. Лечь. Посмотреть в потолок. Написать несколько скучных стихов, ведь стихи получаются даже в скуку. Пусть и скучные. Оглянуться. Включить видео. Смотреть видео как телевизор. Играть в игры. Смотреть порно. Кончить. Выпить пива. Не такие большие желания. Соркош подумал, что он никому не нужен. Соркош подумал, что никто не нужен ему. После подумал, что две предыдущие мысли - это инверсия ради инверсии. Никаких мыслей и в помине нет. Словно тебя нет и давит на тебя пыль, которой не видишь. Соркош подумал о том, что нужно перестать зацикливаться на своих ощущениях. Ведь это ничего не дает, ни к чему не ведет. А разве все должно вести к результату? Опять мы про счастье. Про самоудовлетворение. Соркош вспомнил художника в юности, который мастурбировал в небо. Такая красивая шляпа на памятнике и такая некрасивая на фотографии. Каким ты будешь, Соркош? Я сам себе Соркош, сам себе свой поток, сам себе мыслями по веретену, сам себе я, ничего никому не могу сказать, ничего не могу услышать, ничего не могу увидеть, поток за потоком, поток за потоком, весь поток - это сплошной я, сотканный линиями потоков глупости, из глупостей состою я.
Соркош не чувствовал наблюдателя. Наблюдатель слился с Соркошем и не чувствовал себя. Лень было встать. Лень было быть. Лень было жить. Лень было делать добро. Лень было делать зло. А всего лишь может нехватка энергии? Мяса в теле. Соркош решил проверить. Представил как он встает со стула, берет куртку и идет в столовую, которая находится в 4 минутах от офиса. Соркош медлил. Скучно было вставать. Соркош встает.
По пути в столовую Соркош напомнил себе утренние мысли. Вспоминал каким был человеком в последние школьные годы и куда улетучилась его безликая субкультурность. И улетучилась ли.
***
Пытаясь выдвинуться из парка, где победой светился отполированный танк и самолет, крепко ухватившийся хвостом за бетонный постамент и устремленный красным носом на угол, Соркош все сильнее прятал лицо в капюшон, а тело теснее сжимал в нетеплую куртку, джинсы и тяжелые черные ботинки. Начинался плотный дождь в долгую, а Соркош только зашел в пустой парк с парадного входа. Если бы путь был домой, то идти было бы легче, приятней, спокойней. Но сейчас Соркош шел к очередному куда-то, чтобы время ныряло между днями и не терзало смертельными ужимочками, которых Соркош еще не понимал, но предчувствовал.
Пластмассовые наушники дугой короновали верхнюю часть головы под капюшоном. Музыка играла максимально громко, палец твердо сдерживал вход наушников в плеер, не слишком сильно и не слишком слабо, чтобы музыка играла, а не выключалась. Когда палец затекал и дергался, музыка пропадала, а у Соркоша внутри разрывался маленький шарик ярости. Сейчас было принято решение превратить кисть левой руки в свинец и не двигать ею до конца парка. Пустой парк и плотный дождь, который плакал Соркошем, усиливали ощущение неповторимости момента и его фотографичности. Соркош принял решения разобраться с собой.
Ноги расслабились и замедлили шаг. Теснее вдавливая тело, Соркош остро резал глазами пространство, впитывал, поддавался верхнему слою музыки, не вслушиваясь, но находясь внутри слоя. Злые ударные зло выдергивали, злые рифы зло тряслись, злой бас бил бил бил, злые тексты взрослого подросткового взрослого ложились пластами, сквозь плеер, наушники и дождь проникали в уши, голову, отдавались блеском глаз, твердыми губами, давлением в груди и семенящим холодком в животе, создавая четкое представление о себе, как живом, непобедимом, уникальном, собой. Дождь, проникающий во все поры одежды, бился с серым небом, раскрыл объятия для парка и лил лил лил, выводил Соркоша на чистую воду, каплями развертывая конец отрочества.
