Соркош оцепенел. Все возможные жуткие страхи в миг вложились в голову, полуреализовались по блуждающей будущей линии жизни, разомкнулось спокойствие, абсолютный конец всего одурманивал, берег от теплого сытого сознания бесконечных слов. Соркош взял в правую руку бутылку с водой, в левую взял дешевый, с виду граненный, но с частичками пластмассы, стакан и налил в него прозрачную жидкость - воду. Соркош сидел в кафе за круглым деревянным столиком. Красивые молчаливые люди вокруг, которые не трогают тебя стеклянными колбами, не вносят в твою жизнь свою жизнь и не пытаются раскроить наши души на части и в мелкие никакие узоры. Средний чек выше, еда дороже.
Соркош ощущал, что если пропадет сейчас, то ничего не пропадет вообще. Каждая отдельная частичка, которая не имеет за собой функции шестеренки, не влияет на бытоописание. Никак не проверишь. Пропадет твоя глазастая внедряемость в мир, твои пальцы, твои уши, твои руки и неброские колени. Кожа натягивается, словно не дышит, словно не видит, словно ничего этого нет. Соркош вспомнил быстрые вспышки паники, которые были у него по поводу моего наблюдения за ним. Как хорошо, что текст выжат и Соркош материализованный сидит в кафе за круглым деревянным столом. Как хорошо, что нет ничего мешающего убежать вдаль перспективы, пусть перспектива не ссужается и не притягивает. Беог на месте. Место на бегущих линиях, уходящих уходящих, плывущих, скользящих, скоростных, движущихся, а Соркош стоит на месте и двигает плечами. Вот и жизнь. Вот и я есть сам изсозданный. Из глины и мяса, из родителей и друзей, из детской площадки и случайных слов, из моря всего хаотичного и условно структурированного.
Соркош посмотрел в окно. Вечер; отражения ламп и зала ложились слоем на окружающее пространство вокруг здания - в линию перед окном, вокруг здания по кругу. Дорога наклонилась справа налево, если сидеть с Соркошем рядом и смотреть в окно вместе с ним. Человеческие существа двигаются по заданным параметрам, двигают транспорт по асфальту, фонари еще не зажглись, но окна светятся включенными лампами внутренних помещений. В момент взлетает и падает, слова растекаются в воздухе, буквы и предложения соединяются в ассоциативные тексты, следуют друг за другом, и пускаешь руки наутек по клавишам, по внутреннему почерку, держащему шариковую ручку или облезлый карандаш, как уж повезло тебе в этот момент.
Соркош представил, что встретит дорогого знакомого из прошлого. Глазами в глаза, привет привет, у меня вот такие дела, вырвешь что-то вскользь из проходящего контекста за последнее время, смущенное явление человека перед человеком, разные наполненности, слишком разные, чтобы раскрыть их вдруг и переломать себя поперек. Вдох не дает возможности слиться с человеком, он дает лишь представление слияния и четкое мыльное ощущение пронизывающего стержня, божественной силы и хлопочущей чайки, уводящей вверх вверх и снова опускающейся вниз, но лишь проекция наоборот, чайка вверх вниз вверх вниз с какой стороны ты смотришь? Переворачивая голову наоборот - летишь или падешь вниз, переворачивая голову наоборот - летишь или падаешь вверх.
Кафе застыло. В календаре людей какой-то год и месяц и день. Соркош посмотрел на скомканную пустую пачку сигарет на стуле рядом. Потратил секунду на то, чтобы посмотреть на скомканную пустую пачку сигарет на стуле рядом. Прошла секунда жизни. Широкая полнотелая секунда.
Пришли люди. Близкие люди Соркашу. Или мне. Сели рядом. Обсудили Соркаша со стороны. Обсудили мироздание неоднозначными словами. Обсуждают громкие темы, которые будучи произнесенными, выливаются в смешные предложения. Все есть все и одновременно ничего. Я считал, что я все понял. Мозг не совсем забывает. Крыхкое ощущение, ничего не объясняющее и не должно объяснять. Можно изыскивать случайные разговоры, а какие разговоры не будут случайными? Объединенные одной темой, одним сюжетом, притянутые за уши, придуманные, додуманные, вопросов нет, фантазии нет, вывода нет, я и так это знаю, чувак, зачем мне это рассказывать, сложными словами простые вещи, кому простые, а кому непростые, там вон кто-то сидит и что, не понимает эту историю?
Соркош опустил глаза. Враньеватыми обмотками обмотались и позируют на подиуме. Врань, ложь, пиздеж, враки, обман. Что мы будем с этим делать? Или нравится? Соркош подумал, что этот абзац слишком смахивает на выводы и мораль байки врачующей детскую душу. История, вывод которой придуман взрослым обсохлым мозгом, выгодой, баблотишками, поданным в старости ебучим граненным, но пластмассовым стаканом, любовью, уважением, объятием слабосильным, жалостью, спокойной смертью. Это конец. Вот мое после меня. Хахаха. Хахаха. Азазаза. Мораль слушай, деточка, мораль слушай, деточка, поток в потоке. Соркош вдохнул. Жизнь живет тебя.
***
Голова болит
Я - робот
Сломанный алгоритм
Смерти
Иди, Соркош, иди. Вокзал - твоя свобода.
