Впрочем, все еще оставалось биение белой вспышки, более не наблюдаемой в виде лопастей вентилятора, а только схожей с пляшущими потоками огня. Внезапно биение белого огня расширилось, послышался чуть слышимый шорох, напоминающий текущую воду, большим потоком, хотя и значительно удаленным по расстоянию от меня. И тотчас я стал вновь ощущать себя как нейрон, личность, душа. Проблеск между тем расширился и образовал окрасившуюся в черный цвет огромную круглого сечения дыру, точнее даже бесконечную трубу, чья сероватая кайма мелко-мелко вибрировала. Так как может вибрировать поверхность кожи, ощущая наступление чего-то желаемого, однако, свершающегося неожиданно и будто наперекор всем постулатам жизни.
А из бесконечной дыры, точно разошедшейся пропасти, внезапно выбился тончайший световой луч, имеющий в собственном сияние всю палитру белого цвета. Начиная от кристального белого заканчивая слегка перламутровым оттенком. Луч, легонько пульсируя, принялся двигаться по часовой стрелке, ощупывая пространство и сам чуть-чуть мерцая, то ли собственным оттеночным цветом белого, то ли все-таки закругленным (на вроде крючка) кончиком. И когда он соприкасался с поверхностным слоем дыры, на мгновение придавал ей светлые оттенки черного, не то, чтобы перекрашивая, изменяя, просто акцентируя индивидуальность, разнообразие тонов, их неповторимость. Оставляя послед собственного течения узкие полосы свинцово-черного цвета. Впрочем, само неспешное движение закругленного конца показалось мне завораживающим, гипнотизирующим, пригласительным что ли.
— Я тут! — чуть слышно шепнул я, и почувствовал, как шевельнулись мои губы, с выступающей верхней. Даже не то, чтобы почувствовал, а услышал это, вроде под тонкой моей кожей в такт мерцающему кончику луча забились все мельчайшие, нервные окончания.
И подчиняясь этому биению, я уже много громче закричал:
— Тут! Тут я! Левее! Левее! — А после, когда закругленный кончик, не нащупав меня, стал очерчивать очередной круг и вовсе панически заорал, — тут! Я, тут! Тут!
Теперь только осознавая, что и сам проблеск света, и бесконечное жерло черной пропасти, и этот луч пришли из мира Лины, с планеты Радуга. Кричать мне, однако, пришлось долго, то ли потому как я был далеко от самого луча и трубы, то ли потому как кричал не то, что было нужно в таком случае. Поэтому какое-то время спустя я смолк, и уставился с каким-то обреченным видом на луч, не понимая, что нужно сделать, дабы меня разыскали.
— Я здесь, хочу к Лине, моей Линочке, — сказал я и голос мой ранее всегда звучавший, как мужественно-сильный затрепетал, сделавшись мягким, понурым, точно потерявшим и последнюю надежду соприкоснуться с той, о которой все это время мучительно думал. И лишь я высказал свои желания просьбой, как луч мгновенно дернулся вперед и прицельно ударил меня в лоб, отчего враз сомкнулся рот и, похоже, веки. Впрочем, я продолжал видеть и через кожные складки, как меня! душу, личность, нейронные связи мозга, а может всего-навсего единственную мысль дернул луч на себя, и сам неизменно втягиваясь в глубины черной трубы.
Еще не более доли секунды, уж таким это было время коротким, хотя и ощутимым, и я увидел себя в виде белого сетчатого плетения, подобного паутине паука, где тонкие нити образовывали спирали, зигзаги и даже кресты, а на самих стыках поблескивали, слегка пульсируя синие огоньки. Сейчас почему-то не было передачи нейронных связей от электрически возбудимых клеток, призванных обрабатывать и передавать информацию на поверхность паутины. Однако я знал, что колыхание этого сетчатого покрывала является отпечатком или оттиском моего мозга, личности, души, словом того, что отвечало за мои желания, хранило память, чувства.
Луч же, как, оказалось, уцепился за центр сего паутинчатого оттиска, за чуть выступающую синюю клетку, мерцающую подобно искре и повлек вслед за собой в черную трубу, порой передавая ее безжизненному и будто бесконечному жерлу белые всплески теней. Полет, того самого, что составляло взаимосвязанные нервные клетки и их отростки, отпечатавшиеся на полотнище паутины, происходил столь стремительно, что я едва и заметил, как неожиданно и очень мощно воткнулся в сияющую радужными переливами овальную массу, покрытую глубокими бороздами и извилинами. Чудилось, нарисовавшееся тело, изнутри чуть подсвечивали тонкие, глубокие морщинки, ложбинки пускающие густой алый цвет в местах стыка самих извилин.
Лишь немного погодя я понял, что вижу перед собой человеческий мозг, точно разгоревшийся в яркости маяк, противоположный моим голубым огням-нейронам. И немедля испытал острую боль, потому как резко вошел, вплыл в само полотнище связей, однозначно, тем ударом подмяв и обесточив на время алые нейроны. А миг спустя я ощутил знакомый и столь дорогой мне запах, напитанный сладостью распустившихся цветов, свежестью и необычайным пряным ароматом, напоминающим горько-миндальный, терпкий вкус…
Запах любимой женщины, моей девочки, Лины.
