И в тот же миг мои ноги, руки конвульсивно дернулись, по позвоночнику снизу вверх прокатилась острая зябь, выплеснувшаяся ощутимым жаром в голову, которая махом сменилась на тянущее состояние, сдвигая вверх веки и открывая перед взором густую черно-синюю даль небосвода.
Это было ночное небо, точно напитанное синью цвета, а потому и придающего черному бархату его покрова лиловые полутона. Впрочем, часть этого необычайно растянутого по длине и ширине небесного купола имела оттеночный фон голубо-розового, который пролегал по обе стороны от узкой слабо светящейся полосы туманного света. На вроде дуги та белесая, словно собранная из миллиарда небесных тел, полоса света охватывала весь небосвод, растягиваясь по его поверхности и входя в горизонт недалеко от ярчайшей звезды, мешающей в себе зеленые, красные и даже синие проблески сияния. Множественность крупиц — звезд, точек — планет по окоему самой полосы света и на всем оставшемся небе полностью воспроизводило небосвод планеты Земля. Кажется, никогда толком мной не наблюдаемый, однако, знакомый с детства. Такой, каким я видел его не раз в августе в средней полосе России, вдали от городской суеты, поражающий взгляд бледно-розовыми туманностями света вблизи от звезды Сириус.
— Лина, тебе, что-то привиделось? — прозвучал возле меня басистый голос, напитанный бархатным тембром, и, услышав его, я тягостно вздрогнул.
А секундой спустя ночное приволье неба, над лежащим на спине мной, заслонило лицо Беловука. Я его узнал, как-то и вовсе разом, хотя сам голос соотнес к нему несколько позднее. Точно мой мозг (или только мозг Лины) сначала воспринял картинку, лишь потом звуки.
Звуки.
Голос Беловука звучащий низко с раскатистым бархатистым тембром, схожий с нависающим небосводом, словно переплетался с посвистывающим стрекотом сверчка, дополняясь «ке-вюю, ке-вюю» какой-то птахи, и раскатистым кваканьем лягушек.
Лицо его теперь начерталось много четче, а голова полностью загородила собой небесный купол. И я смог лицезреть вблизи крупные черты лица мужчины. Раздвоенный надвое подбородок, мощные, выступающие скулы и нижнюю челюсть. Узкий нос с плоской спинкой, большой рот с блестящими красными губами и удлиненной формы глаза, где зеленая радужка имела всплески коричневого цвета, тем словно связывая его со мной и, одновременно, указывала на него, как на человека ответственного и властного, идущего собственными качествами в противовес мне. А кудрявые, короткие, светло-русые волосы и смугло-белая кожа с персиковым оттенком, однозначно, делали Беловука более привлекательным, чем я, в глазах Лины.
Я…
Вот, дурь и о чем я, вообще, думаю. Как могу судить за Лину, когда она меня никогда даже не видела в зеркале, не то, чтобы в жизни.
«И слава богу», — дополнил я, подумав, что если Линочка узнала бы меня ближе… Непременно, не пожелала бы дальнейшего общения.
Уж, таким теперь я себе представлялся ущербным…
— Нет, все нормально, — отозвался я на вопрос мужчины и широко улыбнулся, радуясь тому, что сейчас могу соприкоснуться с моей девочкой. — Очень красивое небо, Беловук, — дополнил я и сам, поражаясь красоте и близости стоящего надо мной небесного купола. Красоту, которого я стал ощущать совсем недавно, словно с чувствами к Лине приобрел иные нравственные начала, понятия и воззрения. Теперь и опять внезапно осознав, что раньше не замечал эти краски, не наблюдал всей этой игры дневного или ночного света, и с тем не умел радоваться простому и изначально вечному, тому, что было создано задолго до теории эволюции… задолго до религии.
— Красивое, — повторил вслед за мной Беловук, и, отстранившись вправо, вероятно, прилег рядом. Вероятно, потому как мгновенно пропало наблюдение его лица, а передо мной начертался простор небес, будто растянутых в созерцании видимого окоема. — Естественно, дорогая моя, небо всегда чудесно в своей неподражаемой глубине. Посмотри, как сегодня хорошо виден Млечный Путь, Галактика, в которой и находится наша система Усил, наша планета Радуга. Вот ведь, интересно, дорогая, о чем думает человек, которой сейчас находится, где-то в миллионах, световых лет от нас. В какой-то иной системе, планете. Интересно, чем он живет, о чем мечтает, кого любит.
— Он никого не любит кроме себя, — враз откликнулся я, словно в словах этого светлого юноши и моего соперника, внезапно почерпнул для себя всю глубину его чистоты, одновременно, ощутив собственную низость, мелочность ранее испытанных желаний, связанных не только с влечением к Лине, но и, обобщенно, потребностей.
— Что, дорогая, ты сказала? — переспросил мужчина и я даже его не видя, ощутил, как он слегка подался вверх с земли, видимо, прежде возлежа на ней спиной и головой, а теперь приподняв верхнюю часть корпуса, и опершись локтями.
