Я молчал какое-то время, тяжело переваривая и сам видимый небосвод с узкой слабо светящейся полосой туманного света, и только, что услышанное от Беловука название их Галактики, не понимая, почему оно в точности повторяет название нашей, а потом, отвлекаясь на собственные переживания, сказал:
— Мне кажется, что тот, который смотрит сейчас в это небо, только, где-то в ином месте в миллионах, световых лет от нас, любит только себя. Все эти годы он был бездельником, лентяем и хамом. Искал, где бы поменьше поработать, как бы увильнуть от обязанностей и забот. И он никогда не умел ценить заботу, любовь других, а когда напоролся на чувства, весь расклеился, растекся, точно до этого был созданным из бумаги, поэтому не выдержал и малейшей непогоды, мельчайшего дождя, порыва ветра. Можно, конечно, считать, что в этом… В его слабости, немощности повинно общество в котором он вырос. Так как в том мире стремление к увеличению капитала и прибыли рушат всякое равенство и свободу, опуская большую часть людей до состояния покорной толпы и возвышая небольшую кучку над ними, над законом и в целом обществом. В том мире существует единственная ценность, это деньги, и люди там думают только, как выжить. Они очень редко смотрят на небо, любуются звездами, или встречают рассвет, потому к тридцати годам уже не умеют смеяться, радоваться, и ходят мрачнее тучи. Там давно подменили понятия ценности семьи, дружбы, верности, любви. И небеса на той планете сотрясаются не от раскатов грома, а от канонад орудий, и земля густо сдобрена людской кровью, которых не пощадил безжалостный враг, маньяк, бандит. На той планете не живут, лишь существуют. И когда человек умирает, ему в след говорят «отмучился»… Да, можно обвинить в собственной слабости это общество, и, таким образом, снять с себя всякую ответственность за ущербность, но, видимо, пришло время отвечать за поступки. Свои поступки! — и вовсе торжественно дополнил я и смолк.
Всю эту речь я произнес на одном дыхании, даже не заметив как в итоговой ее части стал говорить от своего лица, поэтому так резко прервался, никоим образом не желая подводить Лину. Впрочем, не в силах сдержаться, я точно выплеснул в сказанном так долго накапливаемое раздражение на себя, общество, где живу, и невозможность быть рядом с тем, кто оказался мне столь дорог.
— Неужели так можно жить? — чуть слышно спросил Беловук, видимо, тоже не заметив проявленной мною в разговоре оплошности.
— Жить, — следом повторил я, теперь совсем досадуя на себя, потому и горько выдохнул. — Люди многое могут, в том числе и так жить, — дополнил я, осознавая разумность мною высказанного, и теперь глубоко вздохнул, подпев тем, похожим на всхлип, звуком стрекоту сверчка, замершему, похоже в шаге от нас. — Они способны не думать о происходящем безумие с ними, с их родными. Способны не замечать, как бывают жестоки в словах, поступках, упиваясь любовью к самому себе, к какой-то безумной идее, мечте, желанию.
Сейчас я сказал, смешав мнение о себе и моем обществе, и подумал, что Беловуку будет сложно меня понять, и тем самым понять Лину. Легкий ветерок колыхнув около меня невысокие, словно шелковистые на ощупь травы, принес на себе кисловато-свежий запах, по-видимому, навеяв его с реки или озера. А потом к скрипу сверчка, переговорам лягушек и все еще оглашающей даль этой местности «ке-вюю, ке-вюю» птахи, добавился и вовсе еле воспринимаемый плеск воды, выкатывающейся на берег не волнами, а всего-навсего малой его зябью. Я медленно поднялся с земли, и сев, огляделся.
Низкая растительность укрывала пространство, уходя на десятки метров вперед. Однако вскоре она переходила в рослые побеги камыша, чуть покачивающего собранными в метелку колосками, пристроенными на верхушках, и еще реже шевеля похрустывающими жесткими листьями, расположившимися внизу стебля и точно стелющихся по земле. Это были не плотные заросли камыша, которые привык видеть я, а вспять того разрозненные, или все же прореженные так, что оставалась возможность подойти к лежащему водоему. Впрочем, они обступали значительное по размаху озеро по всей его окружности, где-то на самой линии горизонта затемняясь встающей полосой леса. Озеро не было широким, оно растягивалось опять же вдоль горизонта, на вроде длинной полосы. Отчего, в сияние белесой дуги, собранной из миллиарда звезд охватывающей небо, хорошо просматривался не только обратный берег, но и строй деревьев растущих на нем, напоминая небольшие вздутия почвы. Слегка посеребренная поверхность воды совсем немного рябила, не столько даже пуская зыбь волнения, сколько просто вздыхая в такт движению метелочек камыша.
