— От каждого гражданина по его способностям и каждому по его потребностям, — вставил зачем-то я и, наверно, со стороны это выглядело слишком тупо.
Может поэтому Беловук очень резко поднялся с земли, не выпуская руку Лины из своей, и потянул меня следом, заставляя также встать на ноги. Он был одет в льняные, серые брюки, свободного покроя, несколько зауженные книзу и рубашку навыпуск, подобной той, что была на Виклине. Туникообразную, по длине почти доходящую до колен, с узкими, длинными рукавами, круглым вырезом и прямым разрезом, заканчивающимся на середине груди. На ней также имелись клинообразные вставки расширяющие подол, ромбические ластовицы в области подмышек, и вышивка (красными и синими нитями) на вороте, подоле и краю рукавов (в отличие от женской не собранных на запястьях в складки). А тканный шнурок с длинными кистями, одинаковой ширины, опоясывал рубашку сверху, и такой же облегал тонкую талию моей девочки. Их схожесть, как и общий фасон рубашек, точно указывал на определенную традицию этого народа, а может какой-то обряд.
Беловук, впрочем, не отозвался удивлением на выплеснутую мною и не имеющую отношения к беседе фразу, зря я беспокоился. Он вспять тому довольно засмеялся, и, склонив голову, чтобы разглядеть лицо Виклины, бойко сказал:
— И это тоже, дорогая. Но я имел в виду совсем другое. Никто не может быть принужден к выражению своих мнений и убеждений или отказу от них.
«Странно, — подумал я про себя, — эта цитата похожа на статью из нашей Конституции, поддерживающей, однако, капиталистический общественно-политический строй».
Я так подумал, но вслух не стал ничего говорить, потому что осознавал собственную необразованность. И это несмотря на то, что последнее время, благодаря встречи с Линой, стал интересоваться историей, философией, жизнью общества. Впрочем, мне, разумеется, было еще очень далеко до знаний Беловука, и (как мне казалось) вообще недостижимо до эрудиции Лины. Поэтому я не спорил, лишь внимал, и вновь промолчал.
— Надо возвращаться, дорогая, — протянул мужчина и слегка приобняв за талию девушку привлек к себе. — Скоро будет отбой. И если я в свой срок не верну тебя в лечебный центр, твой врач и по совместительству мой руководитель Осмак Санко, больше не доверит мне, мою любимую. И это несмотря на то, что мы теперь муж и жена.
Не знаю, как я смог сдержаться и не закричать от озвученного Беловуком. И это даже не касалось неприятной новости, что Лина лежит в лечебнице, а относилось лишь к известию, что она теперь его жена.
Впрочем, меня так мотнуло от услышанного, что я был благодарен Беловуку, который поддерживал тельце моей девочки, и тем не позволил ей упасть.
Ей и, разумеется, мне!
Хотя о себе я не думал, понимая, что навредить мне невозможно. И с легкостью можно навредить моей девочке…
Моей…
Теперь я не мог так ее звать, потому что она принадлежала этому мужчине, медленно бредущему около меня, и все еще придерживающего за талию.
Я и вообще, если судить честно, не мог ничего…
Ни здесь, на Радуге, ни там, на Земле.
Не желая как-либо пакостить Линочке, сейчас я должен был подчиниться Беловуку и направиться к комплексу зданий, оказавшемуся лечебницей. А вернувшись на Землю всего-навсего, что и мог так это выть от тоски по моей девочке.
Завыть мне захотелось и сейчас!
Громко так, раскатисто!!! Вскинув вверх голову и уставившись в небосвод усеянный звездами, по мере нашего хода несколько бледнеющих в сияние, за счет света отбрасываемого фонарями комплекса лечебницы. И, чтобы никоим образом это не сделать, я, прервав тишину, спросил:
— Беловук, мне еще долго находится в лечебнице?
— Не могу ничего сказать, любимая, — отозвался мужчина, вновь своими ласковыми словами вызывая во мне острые приступы ревности. — Это буду решать не я, а Осмак Санко. Он проведет повторную диагностику организма и тогда сообщит мне о дате выписки. Думаю, это вопрос двух-трех дней не более. Тем более ты перестала утверждать, как это было ранее, что в тебе ощущается присутствие какой-то сторонней личности.
Он теперь резко остановился и, одновременно, сдержав мою поступь, заглянул прямо в лицо, словно стараясь прочесть мысли. И желваки на его крупных скулах заметно качнулись, придав персиковому оттенку кожи красные тона, видимые даже в относительно темной ночи, вероятно, мужчина нескрываемо волновался.
— Я надеюсь, ты, дорогая, — голос сейчас прозвучал и вовсе еле слышно, так Беловук его понизил, верно, тем шепотком, стараясь оправдать собственный вопрос. — Говорила о происходящем с тобой Осмаку Санко откровенно. Пойми, — и волнообразное дрожание с повышением голоса, однозначно, указали на страх мужчины. — Я не хочу обидеть тебя не доверием. Но после того как ты месяц назад потеряла сознание на улице Мологе, и пролежала неделю в лечебнице, поправляясь, мне все время кажется, тебя, что-то гнетет. И ты почему-то не хочешь рассказать мне об этом, как раньше.
