Он теперь склонил голову еще ниже, и я увидел, как в уголках его удлиненной формы глаз блеснули капельки слез. Несомненно, Беловук очень сильно любил Лину, много больше, чем я. Ведь я, в отличие от него, сейчас снова подумал о себе.
Я подумал… Предположил… Нет, я захотел, чтобы Лина оказалась замкнутой по причине того, что слышала меня, восприняла меня, как я ее. Словом, я захотел, чтобы она полюбила меня.
Меня! такого «избалованного эгоиста и бессовестного хама», — как крайне точно подмечала моя бывшая супруга Маришка.
От очевидной такой ущербности, я рывком вырвался из объятий Беловука, не в состоянии наблюдать его нравственность и собственное себялюбие, словно даже не приметившего, что по моей вине Лина лежала в лечебнице, и теперь вновь в ней находилась. И неспешно шагнул вперед, в поросль низкой травы огладившей мои ступни, потому как мы оба оказались босыми. Он нагнал меня враз, и, ухватив под локоть, с ощутимой виной сказал:
— Дорогая, прости, прости меня за недоверие. Я просто очень тебя люблю, и не представляю свою жизнь вне тебя. Лишь по этой причине так часто высказываю, свое беспокойство.
В этот раз я не ответил, лишь резким движением вырвал из его рук локоть. Нет! не то, чтобы стараясь задеть его или насолить ему, просто ощущая истинность чувств Беловука к Лине, и опять сравнивая их со своими напитанными эгоистическими помыслами.
Трава, лоснясь о мою кожу, принимала в объятия стопы почти до лодыжки, выказывая собственную нежность и удивительную ровность. Иногда, впрочем, на этой неширокой поляне бросались в глаза растущие низкорослые кустики, чьи веточки венчались крупными цветами, даже в правящей ночи и сокрытых соцветиях распространяющие легкий сладкий аромат.
Погодя неспешного такого движения, когда Беловук нагнав меня и поравнявшись, пошел рядом, правда, более не затевая разговора, впереди значительнее выступил комплекс зданий. И так как сам комплекс поместился в относительной низине, в сравнении с тем местом, где были мы, и находилось озеро, я с легкостью рассмотрел здания расположенные параллельными двумя рядами вдоль широкого проспекта. Больше походящий на бульвар, он, похоже, предназначался для прогулок людей, так как на нем наблюдалось отдельное движение их фигур. Ближайший к нам ряд одноэтажных домов был плотно прикрыт широкой полосой леса, состоящего в основном из рослых берез и осин. А сами здания (главным образом в виде прямоугольных, длинных узких бараков) смотрелись сложенными из камня, уже видимого мною тут на Радуге. Тех самых каменных блоков не менее полутора метров в длину и сантиметров пятьдесят в высоту, напоминающих мрамор не только гладкостью, но и бело-желтоватым отливом, будто расплывшихся на воде оттеночных, маслянистых пятен. Крыши здесь, однако, были плоскими из желто-серой черепицы, а высокие стрельчатые окна так ярко светились, что озаряли собой окружающие их тополя. Эти деревья, точно прикрывающие последний ряд леса, в отличие от непрестанно дрожащей листвой осины, и с повисшими ветками березы, выглядели высоченными, а их шатровидные кроны, видимо, в жаркий день создавали отличную тень.
Деревья росли и на широком бульваре между двух рядов противолежащих зданий. Хотя в этом случае они все были низкими, и своим расположением не столько создавали тень, сколько красоту. На бульваре в большом количестве размещались также миниатюрные фонтаны, водопады, клумбы с цветами и множество скамеек, видимых даже издалека.
Пройдя сквозь одну часть леса, в частности участок молодых осин, потому как деревья тут росли небольшими делянками. Вступили в полосу более рослых, где деревья с расхлябанной кроной смотрелись старыми, их толстая часть ствола перед корневищем была потрескавшейся и потемневшей. Впрочем, сама кора в сияние Млечного Пути и звезд переливалась зеленовато-серым цветом, точно подсвечиваемая изнутри. Листва осин так слышимо дрожала, что порой казалось в этом лесу, за каждым деревом прячутся шепчущиеся о чем-то люди. Почва в осиннике поросла травой совсем низенькой, похоже, данный участок земли был искусственно облагорожен, потому как на нем не просматривалось сухих веток, опавших стволов или даже пеньков.
Беловук до этого шедший подле меня, шагнул внезапно влево, и, склонившись, поднял с земли обувь, как я приметил какие-то легкие сандалии, потому что подцепил их лямки большим пальцем. Это я увидел, даже не останавливаясь, лишь кинув косой взгляд вслед его движения.
