Полоса почвы, на которой росли осины, также резко закончившись, как и сами деревья, вошла в прохладное полотно дорожки расположившейся между двумя зданиями. И Беловук придержав меня за плечо, остановил движение. А сам не говоря ни слова, тотчас опустился на присядки, и, положив на дорожное полотно две пары обуви, принялся обувать сандалии на ноги Лины. Я, было, хотел возмутиться, но после сдержался. Оно как в его действиях плыла такая уверенность, видимо, Виклина всегда позволяла ему это делать, и мой отказ мог навлечь на девушку неприятности столь странного поведения. Сандалии были простыми, с тонкой подошвой и двумя лямками, укрепленные возле большого пальца и на лодыжке, где застегивались на клепки (как я понял).
Пока Беловук возился возле ног Лины, а после надевал обувь на себя, я оглядел дорожку, на которую мы вышли, и которая стыковалась с бульваром. Не очень широкая, она, впрочем, разъединяла пространство между двумя зданиями, входы в которые прикрывали широкие деревянные двери, расположенные в стенах обращенных друг к другу. Небольшие крылечки, круглые клумбы с цветами перед ними прекрасно наблюдались за счет яркого света, каковой истончали два фонаря. Они стояли, словно подпирая углы строений, и будучи высокими с мощными, плоскими тарелочного вида светильниками, изливали такой насыщенный свет, что его хватало не только на сами входы в здания, на крышу, но и прилегающую территорию, в том числе и проходящего по краю осинника.
Обувшись сам, Беловук поднялся с присядок, и, более настойчиво сжав мою руку в своей ладони, направился по дорожке между двух зданий к бульвару. Двери в строениях оказались закрытыми, потому я не смог разглядеть внутренности их, хотя четко для себя отметил названия растущих на клумбе розовых и голубых незабудок, охваченных темно-зелеными, широкими листами, к моему удивлению цветущих ночью, и даже распространяющих очень тонкий сладкий аромат.
А может это так пахла моя Лина…
Я уже ни в чем не был уверен… оно как ощущал ее запах напитанный сладостью распустившихся цветов, свежестью и необычайным пряным ароматом, напоминающим горько-миндальный, терпкий вкус все время.
Выйдя на бульвар, где оказалось довольно много людей, не только прогуливающихся, но и сидящих на деревянных скамейках, лавочках, отдельных плетеных креслах, мы повернули налево и направились вдоль зданий вперед по ходу движения. За проходящим рядом корпусов зданий, таких же одноэтажных каменных, пролегающих по правую сторону от бульвара располагалась полоса леса, подобная той из которой мы только вышли, определенно, перемещающая делянками осину и березу, молодую и старую.
Яркость света на бульваре значительно прибавилась. Можно было даже сказать, что ночь тут сменилась днем, полностью заслонив ночное небо. Потому как с находящихся вдоль зданий фонарей, и протянутых между ними прозрачных, широких полос разом лился бело-желтоватый свет, а миниатюрные фонтаны, водопады, клумбы с цветами опять же подсвечивались изнутри. И если текущая вода в основном перемещала голубые тона, то растения на клумбах (также разнообразных форм: круглых, квадратных, треугольных) сияли в основном розовым, красным, фиолетовым светом. Тут перемещали свет даже стволы, ветви деревьев так, что проходя мимо таковых, я не сумел понять, каким образом на них размещены источники электричества.
Еще меня поразило, что люди здесь, не важно, сидящие, или проходящие совсем не напоминали больных, видимо, не являлись лежачими, а числись уже выздоравливающими или идущими на поправку. В этой части местности почти не слышалось гула машин, может потому, как прежде правящую тишину заглушал говор, смех людей, хотя откуда-то издалека все-таки доносилось однотипное гудение.
— Дорогая, ты почему сегодня такая молчаливая? — прервав наступившую между нами затяжную паузу, спросил Беловук, и нежно пожал мою руку.
— Так, просто, — отозвался я, лишь сейчас уловив, что с полос света вниз льется не только чуть воспринимаемая слухом мелодия, чем-то напоминающая классическую музыку, но и нежный запах, не цветочный, а вроде как наполненный горьковато-сольным привкусом морской воды.
— Тебя проводить до комнаты, в твоем корпусе, или ты дойдешь сама? — вновь спросил Беловук и в его словах я ощутил просьбу, словно он мечтал, чтобы ему позволили остаться, но вслух об этом не решился сказать.
Удивительно для меня, что, будучи таким бесчувственным эгоистом, я уловил в выдохнутой им фразе эту просьбу, и даже сумел ему посочувствовать. Так, вроде попав в это зеркально-диагональное отражение собственной Галактики, и сам стал превращаться в другого человека, испытывать иные чувства, желания, стремления или только ими заразился.
— Пойду сам… сама, — мгновенно поправившись, ответил я. Не то, чтобы я собирался идти в какой-то корпус, просто желая как можно скорей избавиться от Беловука, его просьб и нежных пожатий, к которым попеременно чувствовал ревность и понимание. Ведь, в самом деле, почему Лина не должна любить этого заботливого, умного и красивого мужчину, предпочтя ему меня…
Меня…
